книга 5

МИРОЗДАНИЕ ПО КАЛАМБЕ
(сказки Каламбы о Жизни и Смерти)

«И чтобы не переврали тебя
бестолковые последователи твои
пиши, приятель, сам»
каламбистская мудрость

глава 1.
СКАЗКА О ТОМ, ЧТО СПРОСИЛИ МЕНЯ

Как создаются боги? – спросили меня люди. – И почему они бросили нас?

И я ответил им:

- Боги создаются из ничего.
Как создаётся ничего вам не понять, но когда ничего осознало себя, так ему захотелось, – появилась Женщина. Она не имела тела, она ничего не имела, ибо это было только сияние во тьме, которое знало, что оно есть. И захотела эта Женщина взглянуть от себя вдаль, ведь у ней было прошлое, где было ничего, и было настоящее, которое было ею, но не было видно будущего. И как только захотела Женщина создать себе будущее, то поняла, что не может находится одновременно в двух местах, не потеряв себя. И создала тогда она из себя своё второе «я». И не имело это «я» настоящего, но было целиком в будущем. И была слишком отлична от неё эта новая половина. И потому дала ей Женщина другое имя - Мужчина.
И поглядела Женщина на Мужчину, и понравился он ей, потому что был интересен, имея сразу же массу новых идей, удивлял её самолюбие, найдя в ней огромное количество возможностей, о которых она только догадывалась по своей в себя влюблённости, знал, как все свои задумки реализовать, не напрягая её саму и, самое главное, был источником новых неизведанных наслаждений, порождённого их союзом. И чем свободнее был Мужчина, тем выше становился его полёт и больше его сила.
Поэтому согласилась Женщина поставить Мужчину впереди, освободив от себя, насколько это было возможно, чтобы он готовил пути и вёл её за собой, но с тем, чтобы её интересы всегда стояли для него на первом месте. И только тогда она была уверена в нём и помогала ему стать тем, кем он хочет… И главным правилом поставила она ему, чтобы он никогда не перекладывал на её плечи свои решения, и не обвинял её в ошибках своих, а сам нёс на себе ответственность за все свои действия. И если отказывался Мужчина поступать так, то отнимала Женщина у него себя, и исчезал Мужчина во Тьме.
И согласился Мужчина с её желаниями.
И встал впереди своей Женщины.
***
***
***
… И создал Бог детей для себя – по образу своему и по подобию своему создал Бог детей для себя. И как был он Богом жизни, так и дети его были детьми жизни. И имели дети его свободу воспарить над жизнью, которую не имел Бог их, ибо не принадлежа целиком к миру живых не имел возможности пренебрегать одним своим лицом ради другого. И не имели дети его опоры Бога своего, которая позволяла Богу их быть всегда одним и тем же всегда и везде и не менять себя, будучи самым изменчивым в мире. И каждый из них – и Бог и дети его – обладал невыразимым сокровищем и ценил то, что имеет, превыше своей жизни. И никто не завидовал тому, что ему было не дано.
И увидела Смерть, что Бог создал для себя детей, и возжелала создать детей и себе. Но как не умела она считать, то и жаждала обладания лишь чужих игрушек – не более и не менее. И дал ей Бог, сколько она захотела – ровно столько, сколько имел сам, как почуяла она, подобий своих, и уничтожив их жизнь, произвела Смерть на свет для себя самых немыслимых чудищ, существующих вопреки всем законам бытия, не имеющих своей воли и являющихся лишь отражением самой смерти. И заперла она их, дабы никто не смог похитить у неё её сокровище – детей её, в темную комнату, где владела ими себе в великое блаженство. И могли её дети воспарить над смертью – так велика была власть их, но не давала им Смерть для этого силы, потому что не верила никому и ценила лишь то, что имела в руках своих. И создала Смерть лицо себе в помощь себе, дабы было кому делать за неё дела её. И спрятала лицо сие, чтобы не мешало оно ей мечтать о себе.
И когда сделала себе Смерть детей своих – равных по счету детям Бога, тогда увидел Бог, что смогут его дети почувствовать блаженство его места, когда поднимутся выше жизни и смогут найти и освободить для себя своё второе лицо из темноты. Только тогда они будут иметь в себе достаточно силы, чтобы не потеряться во тьме от его величины. И только тогда сможет слиться их воля с его волей, не теряя себя и не противореча ему.
И была настолько велика щедрость Бога к детям своим, что взяли они себе свободу, которую не имел Бог их. Чтобы наложить на себя бремя границ возможностям своим и оградить Бога своего от власти своей. И попросили открыть для себя комнату, где хранились вторые лица их, чтобы искушали они их смертью своей и проверяли каждый час желания их. Ибо любили дети жизни свои запертые половины и пожелали дать им в темноте их свет свой.
И предложил Бог Смерти пролетать во сне своём по миру живых и наслаждаться светом его. И соблазнил её Бог на ложе её, и раскрыл для неё любовь свою, и не смогла смерть отказаться от такой любви. И это было единственным, где приняла Смерть чужую волю, и поставила себе сама границы ради невыразимого блаженства, которое не могла создать в себе сама, и возлюбила за это жизнь превыше себя самой.
И согласилась соединиться Смерть с жизнью, когда скажет Бог ей срок её. И за это потребовала Смерть от Бога, дабы уступил он детей своих – самых любимых её, каких она возлюбит настолько, что не сможет отказаться от них - тех, что не выдержат полёта её, чтобы забрать жизни их, высосать всю волю их и память их, и, уничтожив их, создать из тела их и души их чудище своё – вне бытия, без себя и без воли. И сколько бы не было число таких детей Бога – всех обязан был отдать смерти за любовь её. И только любовь Смерти должна была быть мерилом дележа между Богом и Смертью. И согласился Бог с желанием Смерти, ибо справедливо было желание её.

И тогда стала искушать Смерть живых каждый час в жизни их и были благодарны они ей за помощь её…
***
***
***
…И возлюбила Смерть одного из детей Бога и потребовала от него плату свою. И как дрогнуло его родительское сердце, когда увидел Бог присланный смертью счёт себе, и как не решился сразу отдать ей ребёнка своего, взбесилась она отказу Бога и возмутила ум возлюбленного своего. И потерял он волю свою, и застыло в нём сердце его, и ослепли глаза его, и перестали слышать уши его. И протянула смерть через него, в ярости от измены Бога его, руку свою и убила рукой его отца его – Бога его, заставив по желанию сына его, а не по воле своей, покинуть место своё. И заколебался весь мир живых от измены Бога – от его отказа платить по счетам Смерти.
И когда заколебался весь мир живых, когда так уходил Бог мира живых из жизни своей, разверзлась в нём бездонная дыра и не смог ветер смерти перенести через неё изменившего ему сына его. И упал ребёнок сей в дыру, которую открыл для него умирающий отец его, и попал в мир, где не было ни Бога, ни Смерти. И потому не было там рук, способных взять душу ребёнка сего и убить за измену его, ибо возненавидели его за проступок его и живые, и мёртвые. И только в душе его сохранилась связь с миром, в котором он жил, и только внутри себя он мог призывать тех, за кем хотелось ему идти.
И так как возлюбил он Смерть, то выбрал её своим богом, и позвал её первым делом в мире своём, и пришла она, и встала впереди него и повела за собой. И дала ему свои законы, и свои правила, и принял их ребёнок сей в жизни своей и следовал им беспрекословно. И превыше жизни своей ценил ребенок зов Смерти на пути своём.
И никогда потому не колебалось сердце его, не возрождался затуманенный ум его, не оживало заледеневшее сердце его, не видели глаза его и не слышали уши его.
И привела Смерть ребёнка сего к своему порогу, к своей закрытой двери, и сказала ему:
- Впускай меня теперь в свой мир через душу свою…
***
***
***
…И распространились люди по земле своей без счёта, ибо выбрали себе богом Смерть и равнялись на чувства её в жизни своей. И потому безразлично им было всё, что не удерживали руки их, и не любили они потомство своё и не желали думать о нём. И рождали они детей своих и бросали на дороге своей. И искали во всём только наслаждения для себя, а всё, что несло заботы для них, ненавидели самой лютой ненавистью.
И породили они подобий своих целую тьму, и каждый нёс в душе своей зовущий огонь тьмы и ненависть к братьям своим. И были они похожи друг на друга, как капли воды.
И как дано им было по рождению способность воспарять над своими богами, но не будучи жизнью, и не будучи смертью, искали они, пока шли по данному им пути, для себя какие-то новые дороги, в которых могли бы использовать жизнь и смерть, не подчиняясь им. И кружила им эта мечта головы, и забирала ум, и леденила сердце, и превращала зрячих в слепых и у слышащих отбирала слух. Ибо хотели стать богами, поставив свои лица смерти на первое место на пути своём. За счёт кого-то хотели стать богами, которые бы отдали им свои всезнающие и всемогущие половины жизни, чтобы они смогли соединить свою черноту с чужой властью и воспарить над миром. И желание убивать других ради собственного спасения было главным желанием в их жизни. Ведь хотели они, чтобы прислуживали им те, кто не принадлежит им. И смертельно обижались, когда не получали желаемого. И готовы они за это были уничтожить жизнь и уничтожить смерть ради самих себя.
И ничего не хотели делать сами люди эти, ибо даже зло в их мире требовало от себя усилий и воли для совершенствования на пути своём, и только одна смерть не делала ничего сама, ибо была вторым лицом того, кто служил ей.
И как были рождены люди богом жизни, хоть и выбрали себе дорогу смерти, кипела в них без конца война жизни со смертью и никто не хотел уступать ни пяди. И такие это были бесконечные битвы с бесконечным бегством вперёд и назад, и в такой бессмысленной суете они проводили каждый миг своей жизни, что утомили на своём пути и живых, и мёртвых. И за изменчивостью их не видел Бог лиц их, и Смерть без конца теряла у них свои печати, переходившие от одного к другому, и потому никак не могла узнать избранников своих. Потому что не любили непостоянства ни Бог, ни Смерть.
И не нужны оказались люди ни жизни, ни смерти…
***
***
***
…Когда оказались люди не нужны Богу, решил он забрать у них то, что принадлежит ему – бытие их с образом его и подобием его. И каждое из трёх лиц его должно было забрать у них то, что дало от себя, чтобы лишить людей их прошлого, настоящего и будущего.
Когда оказались люди не нужны Смерти, потребовала она у Бога за отказ свой места Бога у людей этих. И уступил ей своё место Бог по просьбе её у обречённых своих. И дал ей новое имя Дьявола и понравилось это имя Смерти.
И согласилась прийти в мир, чтобы править им. По своим правилам и по своим законам править миром своим собралась Смерть, ибо не признавала больше никаких правил и законов.

И сказал Бог покидаемым им людям, в которых перестал видеть детей своих:
- Всякий Бог ценит прежде всего внутреннее подчинение себе рабов своих. И когда не находит он внутри них покорности себе, приходит он в ярости к изменникам своим, дабы приобрести эту покорность силой своей.
И ценит Дьявол место Бога с его властью, с его славой и с его всепобеждающей силой, склоняющей перед ним каждую голову верящих в него, превыше законов своих и правил своих – но только пока спит и грезит во сне своём о месте этом.
Если примете Смерть всем сердцем своим, и склоните перед ней головы свои, и подчините свои правила и свои законы желаниям её, то за своё место бога вашего отдаст Дьявол вам ваши жизни ради своей славы, и ради своей власти, и ради силы обладания рабами своими. Ибо будет сон его сладок.
И принесёте вы в жертву Дьяволу жизни свои, и сердца свои, и все помыслы свои. И не любящий людей пойдёт в толпу, а жаждущий общества уйдёт от людей, и желающий сеять зло будет служить каждому, а приносящий себя в жертву будет учиться любить таланты свои, и не желающий платить за себя будет оплачивать свои долги с лихвой, а раздающий себя всем будет учиться не распыляться в пустоте, питая собой камни. И ленивый будет работать с утра и до вечера, а теряющий себя в труде, будет искать и ценить дух свой за стеной своих занятий. И убийца сам уничтожит жизнь свою, а жертва перестанет плодить в себе ненависть. И грубый будет вежлив с каждым, а робкий будет сильным со всеми. И никто из вас не пойдёт за сердцем своим и за желаниями своими и за помыслами своими. И жизнь станет каторгой для всех, ибо будет в каждом с кровью и болью уничтожать в себе самого себя. И насладится тогда Дьявол воплями вашими и страданиями вашими, и уберёт с душ ваших руки свои ради непосильных нош ваших.
И если подниметесь вы в возможностях своих выше Дьявола и сможете увидеть за ним свет его, ему принадлежащий, уступит он вас богу, ибо не поколеблете вы уходом своим места его, стоящего выше всех мест богов.
Но горе тому, кто пролетая над ним, заденет его хоть одним своим пером.
Ибо только он про себя говорит «Я», остальные про себя говорят «мы».
Так сказал Бог и отвернулся от людей.

И не услышали слова Бога люди…
***
***
***
И сказал Человек:
«Вот избранные мои, богатство моё, утекает из моих рук.
Вот пришёл я в мир, не закрываясь от него, и не строил вдали от него пещеры для себя. И не звал в неё учеников своих, дабы жить в ней за каменными стенами, защищаясь от людей. И звал бы их издали, и приходили бы они, и хорошо было бы, а не слышали бы меня – и не имело значения.
Но я пришёл к ним, и ходил за ними, и говорил с ними, и пытался спасти каждого. И не пожалел жизни своей ради своей мечты.

А избранные мои построили вокруг себя стены, вросли ногами в клочок земли и отказались идти по пути моему. Вот говорят они, что устали ноги их ходить за людьми, и устал язык их обращаться к не слушавшим их, и надоело глазам их видеть чужую суету. И стали копить они не дела, а в закромах мешки. И хотели уже спасать себя, а не других. А про других говорили: «Придёт к нам – и хорошо, а не придёт – то не имеет значения для меня, а только для него».
И закрылись от мира, к которому пришёл я, и назвали свои крепости моим именем, и мною защищались в жизни своей от людей вокруг.
И забыли избранные мои слова мои, даже те, что оставались перед их глазами, и читали и не видели их. И забыли избранные о делах моих, даже о тех, что сохранили себе, и знали, но отодвигали в сторону от себя. И перестали быть избранные мои отражением моим, ибо выбрали кумиром себе самих себя.
И взяли они в пример себе ошибки, что порицал я, и пошли вперёд.

И торговали избранные мои спасением, как расхожей монетой, в свечах ли, в облатках ли, вместо голубей в моих домах, и раздавали прощение за плату и стоящим прощения, и не стоящим, ибо пришли купить его себе.
И не прощали малым своим ошибки их, даже в мелкой суете их, и не видели брёвен в глазах своих. И чем больше коснело сердце избранных моих, тем непримиримей и неуступчивей были обвинения их. И не прощали они никого так, как прощали себя.
И искали в вере избранные мои удобных путей для себя, не мешала им вера их жаждать и славы, и власти, и богатства, манящих людей вокруг них. И ради славы, и ради власти, и ради удобства жизни своей переворачивали они все заветы мои, и оправдывали измену свою.
И развели избранные мои в домах моих все непотребства, порицающие богом моим, и чернили они злом своим имя моё, и не ступали прочь из дома моего, и не тревожилось сердце их от их зла. Ибо посчитали дома мои своим домом, и назвали себя в них хозяевами их.
И сделали избранные мои господина слугой, а слугу господином в доме его. И приготовили избранные мои за пазухой своей ножи и кинжалы, дабы убить господина своего, когда ступит нога его на свой порог. И не хотели брать в руки свои решения свои, и покрывали зло своё моим именем, дабы убить меня от меня самого моею рукой.

Изъязвились сердца избранных моих от гордыни их, и ослепли глаза их, и оглохли уши их, и остыло сердце их. И не стало моей веры в избранных моих, и затерялась моя вера в душах их, что и не найти. С пустыми кувшинами стоят мои избранные спиной ко мне, и глядят моё лицо там, где меня нет.
Кому я буду говорить слово моё, когда нет ушей, чтобы слышать, и нет глаз, чтобы видеть, и нет сердца, чтобы чувствовать приход мой?
И даже избранных моих – и не я избрал».

И сказал Человек:
«Вот глас вопиющего в пустыне – не мой удел и не хочу я идти туда, где меня не ждут».
И сказал Человек:
«Вот есть человек и хочет он обладать миром сим. И стоял он с ночи на перепутье, и не погасла его лампа, когда он встречал меня, и знал он мои пути. И не своей спиной он встречал лицо моё, а впереди меня разлил он свет свой, и не дал ступить мне во тьме на камни под ногами моими».
И сказал Человек:
«И спросил я у человека того желание его за встречу его и за бдение его, когда другие спят. И говорил он мне: «Отдай мне мир твой»
Ибо не мой это мир, а его. И не видя в нём – видят его, и не слыша в нём – слышат его, и не чувствуя ничего – жаждут его лишь всем своим сердцем. И дома мои в моём мире – это его дома. И вера моя в моём мире – это его вера. И избранных моих – избирал он сам. И не дали избранные его заснуть ему, дабы не проспал он в ночи мой приход. И во всём мире лишь один он – избранный мой, ибо один он – дошёл до меня.
И был он прав.

И сказал Человек:
«Протянул я тогда руки мои и возложил их на голову избранному моему. И сделал я по слову его, как просил он. И отдал ему мир мой, как его мир, и веру мою, как его веру, и избранных моих, как его избранных.
И взял человек подарок мой.
И ушёл от меня на тропу во Тьму».
.

глава 2.
НЕОКОНЧЕННАЯ СКАЗКА О КУПИВШЕМ ПЕРВОРОДСТВО

Это произошло там, где никогда ещё не знали ни горя, ни боли, ни слёз…
У одной волшебной пары были дети: прекрасные создания, похожие на своих родителей, как две капли воды – такие же, как и они, волшебные и бессмертные. И так они любили своих детей, что дали им и то, что не имели сами.
Их родители были Хранителями Жизни и Смерти – очень странными людьми, потому что только наполовину жили, а наполовину – всегда были мертвы. И потому не могли взлетать слишком высоко: их работа требовала от них постоянного благоразумия. Детям же своим они дали то, что не имели сами – возможность подниматься выше своей головы и быть самою Жизнью. Единственное, что не могли их дети – это стать своими родителями.
Хранители Жизни и Смерти всегда говорили детям:
- Бойтесь Ветра Времени, невидимых и постоянных дуновений его из страны мертвецов, который проверяет жизнь на прочность и забирает из неё свою пыль. Ибо если крепки ваши души – не затронет вас Ветер. Но если в них появится хоть малейшая трещина, он тут же заполнит её, разрушит ваше сердце и унесёт вас с собой.
И слушались дети своих родителей.

Но был среди них Юноша чересчур умный для своих лет. Сначала, пока был маленький, он, как и все, боялся Ветра Времени и верил своим родителям. А выросши, зародилось в нём сомнение.
- Да не чепуха ли, - думал он, - все эти слова о смерти и зле? Сколько вот мы живём и ничего никогда ужасного не происходило. Не сказки ли всё это, выдуманные для того, чтобы припугнуть нас? Чтобы мы всегда подчинялись отцу и почитали мать?… Держат тут нас за дураков, чтобы никому и в голову не пришло занять их место…
А отец этого Юноши уже достаточно пожил, хоть в этом мире и не существовало видимой старости…

Только подумал так Юноша, просто подумал, как раскрылась его душа для Ветра Времени, и проник он в неё, и тут же проделал в ней большую дыру. А Юноша даже не захотел заметить, как он изменился. Решил, что и сам справится.
И вот позавидовал он своему старшему брату – любимцу отца своего, про которого тот говорил, как о себе самом, и собирался ему, а не Юноше, завещать своё царство.
- Потому что, - говорил отец, - рождён он первее самых первых людей в мире.
Но эти слова проходили мимо ушей Юноши. Он видел в них только пристрастность отца и уже совсем перестал слышать и видеть что бы то ни было, кроме какого-то скрытого смысла, который везде и искал.
- Что это он выбрал его, а не меня? – думал Юноша, глядя на своего брата. – И что ему его первородство?.. Живёт, ничем не выделяясь, лох лохом, верит всему, что скажет отец… Зачем такому Царство? Вот если бы Царство, да мне…

И начал Юноша следить за братом своим, и судить его, выискивая в нём всё больше и больше недостатков, которые бы доказывали ему неверность отцовского выбора. И очень быстро стал презирать брата своего за его видимую простоту и открытость…
Как-то, будучи у него в гостях, заметил Юноша среди вещей Знак, такой же, как и у отца. И решил он, что это и есть Знак его первородства, Знак, дающий ему право сесть на трон своего отца…
И так захотелось Юноше получить этот Знак, что он весь покрылся испариной, чуть ли не заболел от своего желания иметь этот Знак.
Заметил состояние Юноши брат его и спросил, что с ним, испугавшись за его жизнь, ибо он стал бледен, как сама смерть. И не выдержал Юноша раздирающего его желания и начал просить отдать ему этот Знак. Он стал похож на безумца, ему было всё равно, как вести себя и что говорить, лишь бы получить этот Знак. И вызвал Юноша жалость к себе в глазах брата его. И отдал он ему Знак. Ради покоя и ради его здоровья отдал ему Знак. Потому что не было в этом Знаке ничего, кроме символа, ибо никакой знак не может изменить первородство.
Так обменял Юноша свой покой и своё здоровье на Знак первородства – по своим о нём мечтам.
И, получив желаемое, стал совсем плох.
А это был умный юноша, он не бегал у всех на виду с безумным видом, а после выходки у брата своего стал совсем примерным – прямо чуть ли не самым первым из всех по примерности.
Но забеспокоился за него отец и всё его Воинство. И вызвал он сына к себе, и потребовал от него немедленно покаяться и вернуть не своё его хозяину. И покаялся перед отцом Юноша, покаялся и сказал, что пойдёт сам отнесёт Знак раздора брату своему. И многое чего он сказал ещё, потому что заметил, что верят его словам все, кто ни общался с ним.
Только отец не поверил Юноше, хоть, угрюмо, и отпустил его использовать свой шанс на собственное исправление. И никто в доме отца его не поверил Юноше тому. Так что, уходя, заметил он на себе их мрачные взгляды. С досадой заметил, что не смотря на то, что он так каялся и так унижался, соглашаясь со своей виной, они вот – не приняли ни унижения, ни раскаяния его! И загорелась в нём злоба.
И вместо дома брата побежал он к своей невесте, перед которой, получив Знак, всё хвастался своим купленным первородством и соблазнял её с утра и до вечера возможностью им вдвоё поменять ход вещей и занять трон своих родителей.
Потому, решил Юноша, что для этого достаточно иметь Знак и своей рукой открыть запретную Дверь. Знал он, как это происходит – не скрывал отец от своих детей ничего из того, что они способны были вынести. Только вот для этого Юноши эти знания оказались выше его сил.
Невеста же была влюблена в своего жениха и пошла за ним за обещанным троном.
Проникли они в дом отца своего, в котором не запирались двери от его детей, впервые, как воры, и, прячась по тёмным углам, прокрались к заветной Двери и открыли её, не взирая ни на предупреждения, ни на откровенные запреты.

И прогремел жуткий гром по всему Царству, словно дрогнули, разрушаясь, сами Небеса. И налетел жуткий Вихрь, сметая всё на своём пути, и забили часы Времени – часы Смерти.
Чужая рука открыла заветную Дверь – рука обречённого врага, и над ним и над всеми, кто был похож на него – над каждой головой из детей отца, закружился Ветер мертвецов.
И не мог ждать отец, ибо неумолимо передвигало промедление его во второе тело его – чтобы стать ему самой Смертью и уничтожить мир вокруг.

И принёс отец в жертву детям своим свою жизнь и жизнь матери их, чтобы родился у сына его, ставшего на его место, вне своего срока, новый сын…
.

глава 3.
СКАЗКА О МАЛЕНЬКОМ МАЛЬЧИКЕ, УБЕЖАВШЕМ ИЗ ДОМА СПАСАТЬ ЧУЖОЙ МИР,
И О ЕГО НЕБЛАГОДАРНЫХ УЧЕНИКАХ

Странный это был Мальчик – сын новых Хранителей Жизни и Смерти. Из-за того, что не была закрыта запретная Дверь, ибо не были убиты преступники, открывшие её, перешла на него угроза довершить то, от чего отказались ушедшие не в свой срок и не по своей воле старые Хранители Жизни.
Поэтому, чтобы оградить ребёнка от открытого для него Зла, родился он с изъяном – отец отсёк от него его связь со своим вторым телом – со своей мёртвой половиной. И границей между его телами встал, сохранивший себя в нём, отец нового бога – дух.
Поэтому рос Мальчик, в чём-то глубоко несчастный в своём некогда счастливом мире, потому что чувствовал свою ущербность и не мог понять её. Он заполнял её фантазиями. И при этом совершенно не признавал зла: для него его просто не существовало.
И был ограждён этот ребёнок от жизни стенами до небес и каждому, кто был рядом с ним, строго настрого запрещалось даже в мыслях упоминать выгнанных преступников…
Но, увы, как в сказке, где на каждую заколдованную принцессу всегда есть старуха с веретеном, так и здесь. Как не скрывали от Мальчика отец и его Воинство свои вторые жизни мертвецов, в Последний день где-то что-то нарушилось в их защите… Видимо, глобальные изменения их сути поколебали и их воздвигнутые стены…
Но когда наступил Роковой час и перед взором Мальчика приоткрылся готовый вот-вот произойти Кошмар, он чуть не сошёл с ума. Весь его мир рухнул в одночасье, иначе бы он, с нечеловеческим эгоцентризмом, не противопоставил бы себя всем, не принимая их Зло. Он отказался от своего мира ради собственной Истины. И, не долго думая, потому что думать было уже некогда, воспользовался своим правом бога и убежал в обречённый человеческий мир.
Своим присутствием в нём он заклинивал движение уже начавшей действовать Машины, меняя её цели. Потому что был для неё самой большой ценностью, на чувства которого она ориентировалась в выборе своих решений.
Отсутствие целостных Знаний не позволило Мальчику сгоряча привязать себя к человечеству намертво, в одностороннем порядке лишив его свободы выбора. Он не мог поставить человека впереди себя и тем изменить Машину целиком. Хоть от этого оградили его родители. Но и то, что он сделал, было достаточно прочным.
Он выбрал себе людей, душам которых отдал, по отдельности, практически все свои божественные качества, наградив их своими умениями и своим видением. Не имея рядом с собой бога (и давно уже не ища его в себе) – для ориентира и упрощения задачи он создал его этим людям прямо в них самих, вне их духовных заслуг. Как бы авансом, в расчёте на их будущую благодарность. Оставив себе, по сути, только самого себя.
Эта привязка имела и свой негатив – теперь, чтобы стать богом, он нуждался в этих людях рядом с собой – чтобы собрать себя. Конечно, он отдал свои качества им не навсегда. Естественным путём они возвращались ему только через истинную веру их обладателя – то, на что и надеялся Мальчик. Если же такая вера не зажигалась в их душах, значит возвратить их можно было только силой: путём их реакции на истинную религию. Только тогда их души восставали против Своего Создателя и всё, что было не их – мгновенно отторгалось от них. И божественные качества возвращались к Мальчику. Поэтому, как бы не сложилась его жизнь и его разочарование от людей, во время Конца он должен был опять появиться среди них со своей религией, вне правил отношения бога с людьми, потому что приходил лишь забрать себе – своё. Всего на один миг.
И в этом случае всё, что было достигнуто во всех жизнях у этих людей с помощью этого Дара – вычёркивалось, а им оставлялись только проценты – только дела их собственных рук. Ведь с помощью Дара можно было разбудить свои таланты и получить уже за них свои дары от бога. Но если этого не произошло, эти люди, в отличие от других, имевших хоть какой-то багаж, оказывались на полном нуле. Сзади чуть ли не всех, кто жил своими способностями.
А у тех, кто жил по своим способностям, но пользовался религиями Мальчика, верой, которую он давал им, которых он тоже считал своими учениками, ибо шли за ним, как за учителем, должен был Мальчик в Последние Дни забрать веру свою. Оставив им только то, что сделали они сами, изменивши души свои по своей вере. Ибо вера его – тоже была его личным качеством, частью его божественной души, и не более, не имея в себе целого, и не мог он оставить им её. И кто изменял себя по вере его, тот возвращал её Мальчику сам. А кто использовал его веру для себя, у того её надо было выдирать силой.
И именно этим ученикам - и своим неблагодарным избранным, и своим неблагодарным последователям, Мальчик сочинил такое приветствие от себя:
«Вот, уходя, оставил Хозяин слуге своему бензопилу. На хранение. И разрешил слуге пользоваться этой бензопилой и учить других работать с ней. И зарабатывать на хлеб ею, откладывая и Хозяину её плату за пользование с каждого полученного куска. И ушёл. И не было его очень долго.
В первые дни его отсутствия, пока уход Хозяина ещё был в памяти слуги, тот рьяно исполнял наказы. Даже слишком рьяно. Строил не только дома, но и даже на города замахнулся слуга этот: такой оказался в его руках изумительный инструмент. Большие планы были у слуги с бензопилой. И рубил он с плеча, начиная много и с помпой, да мало чего заканчивая и без всякой шумихи. Но время шло, Хозяина всё не было и начал уставать слуга от своих великих задумок, от мыслей о чужих домах… И как-то постепенно, начиная с малого – то сундук себе сделает, то кровать, то ткацкий станок… - жить-то надо, переключился на одного себя. И так основательно переключился. И сжился с этой бензопилой, как с собой, что уже даже и не помышлял о том, чтобы не то, чтобы других учить ею пользоваться, но даже и самому её использовать для другого. А так как пользование ею требовало постоянной сноровки, да и для маленьких дел она была слишком велика и неудобна, то слуга почти ею и не работал. Пока совсем не разучился.
И постепенно ржавела она у него, и поломались её зубья, и закончился бензин… И стала она в его доме ненужным хламом.
Но вот пришло время и вернулся Хозяин. Пришёл неожиданно, когда его и не ждал уже слуга. И тут же потребовал у слуги отчёта за пользование своей вещью. А у того какая там плата! В своим закромах – почти ничего нет. И тогда сделал вид слуга, что не узнал Хозяина, потому что это был единственный способ уйти от разговора с ним, схватил бензопилу и попытался напасть на него, чтобы убить. Если не её работой, он уже и забыл, как её включать, так её тяжестью.
Но Хозяин был не слаб. И рассердился он на такую неблагодарность. И отнял у слуги бензопилу. А вместе с ней отнял у него всё, что имело ценность в его доме. А имело ценность там только то, что когда-то давным-давно, в пору своего умения работать с бензопилой, он и сделал для себя. И остался нерадивый слуга в пыли, ни с чем, и даже тряпки у него не оказалось, чтобы прикрыть свою наготу. И не нужен он был такой Хозяину – и отказался Хозяин от его услуг.
И сказал ему:
- Пошёл вон».

Вот так Мальчик рождался и рождался среди людей человеком, ищущим Истину. Постоянно с одним и тем же окружением, выбранным им самим… Он искал Истину – путь спасения для людей, но что-то никак не мог найти её полно – не возвращали ему его помощники его качеств… К тому же всё, что он находил, они же и изменяли до неузнаваемости, очеловечивая каждое его слово. И сами ничего не хотели делать, сжигая его дары впустую… Потому что без любви к их хозяину – и к богу, через Мальчика, они в человеке не действовали.
И как Мальчик не стремился оживить этих ходячих мертвецов с частицами его самого – у него ничего не выходило. Спасти людей могли только сами люди, а они просто не желали себя спасать. И всё.
Мало того, к Мальчику, ограниченному Правилами в своих проявлениях себя, начало со всех сторон стекаться самое человеческое дерьмо, в котором ненависть к богу превышало все остальные чувства. Они просто притягивались к нему, возникая, как ниоткуда, и приклеиваясь к его судьбе намертво. В человеческих воплощениях Мальчика эти люди всё больше и больше пересекали с ним свои жизни, и всё сильнее и сильнее проявляли к нему свою неприязнь. Отдав –же свою власть людям, он ничего не мог поделать с этим, роковым для себя, притяжением.
И вот уже люди, меняя его радужные религии на более чёрные тона, начали издалека готовить убийство своего спасителя – маленького бога-мечтателя и в нём Того, кого их предок в них уже один раз убил. Чьё место они жаждали занять сами – то, ради чего они и жили…
.

глава 4.
ДВА ОТРЫВКА ИЗ СКАЗКИ БЕЗ НАЗВАНИЯ

… И появился мужчина на свет, и огляделся вокруг, и увидел, что бытие слишком сложно для внимания одного. И чтобы не отвлекалось его лицо от проблемы, и не мелочилось в днях своих, произвёл он из себя помощников своих, дал каждому желанию своему свой образ и свою силу, и заставил каждого следить за своими проблемами. И следили его помощники за его бытиём, и высчитывали время, и создавали правила для жизни и для смерти. И для жизни дал он им свободу от себя в жизни, ибо ценил каждое своё лицо в ней, и не имели они свободы от него в смерти, ибо теряли себя ради одного её лица… И были эти помощники – Воинство мужчины и лица его сына. И как сын взрослел и занимал место своего отца, так и Воинство его взрослело и занимало места своих отцов…
И охраняло это Воинство отца, и принадлежало ему так, как никто не смог бы принадлежать ему. И всегда смотрело на его лицо, и дышало его дыханием, и желания его – были единственным законом Воинства. И ничто не могло разбить их союз, ибо Воинство это было – сам бог.
И стало это Воинство рукой в общении бога со всеми, кто был рядом с ним. И только оно создавало правила, по которым могли все обращаться к своему богу. И они брали слова бога и делали их религией для всех – и только через них общались остальные к своему богу. И только через них он, как бог, слышал говорящих с ним.
И было это Воинство – высокородные князья по рождению своему и по крови своей. И служили они единственному своему Царю, не ищущему трон в царстве своём, а рождающийся уже с троном своим».

« … На следующее утро … мальчик-бог пробрался в отцовский кабинет и зашуршал его книгами. На свою беду он ещё очень боялся книги Смерти, иначе бы сразу из неё узнал, какие страшные сущности были эти обречённые тролли. Но он только приоткрыл её, увидел на первой странице шевелящегося страшнющего старикашку, похожего на монстра, и тут же захлопнул, хоть и знал, что книжные монстры неопасны.
- Куда же ты! – только и успел ему крикнуть старикашка. – Мне нужно что-то ска…
Но мальчик-бог резко закрыл обложку.
- Фу какой… Кошмар!
Зато в книге Жизни со страницы ему улыбнулся величественный Старик с белой бородой, каких мальчик-бог и не видел в раю. Но всё равно этот необыкновенный Старик в светящейся белой одежде ему очень понравился. У него были такие добрые и печальные глаза, у этого белого Старика!
- Судьба. – сказал Старик только, как увидел мальчика-бога.
Но тому даже не пришло в голову спросить, что означают эти слова.
- Ты кто? – вместо этого очень невежливо произнёс мальчишка, даже не поздоровавшись.
Он решил, что если Старик существует только в книге Жизни, значит с ним можно не церемониться.
И Старик покачал головой, но ответил ему:
Я Хранитель этой книги. Каждый, кто её открывает – бог. И я выполняю его желания. Какие у тебя желания, мальчик? Говори, но знай – я не могу много разговаривать с тобой. Книгу нельзя держать открытой долго.
- Я… Я… - начал мямлить тут мальчик-бог, потому что совсем не был готов к такому повороту событий.
Не было у него никаких желаний. Он как раз хотел их найти в книгах отца. А его книги, оказывается, надо открывать уже зная, что хочешь.
И тут ему в голову пришла блестящая мысль! – Его друг! Он знает! Его тролли, его идея… И мальчик-бог, ничего так и не сказав Старику из книги, резко закрыл его обложкой и засунул книгу в свой ранец.
Мальчик-князь тоже ничего конкретного не хотел, но был гораздо практичнее своего друга. И гораздо тщеславнее. Как только он услышал слова Старика, которые уже были сказаны мальчику-богу в кабинете его отца, он весь вспыхнул от возбуждения. Вот это да! Книга, заветная книга, раскрылась при нём! И значит сейчас он бог! И может приказывать, что хочешь!
- Ты не обидишься?.. – отодвинул он друга.
И тот отошёл чуть в сторону. Мальчик-бог был таким безнадёжным лопухом и всегда, ну почти всегда, уступал своим более напористым друзьям.
- А кто такие тролли? – спросил тогда мальчик-князь у Старика, сделав вид, что не замечает его нахмуренные брови.
А в райском мире были разные существа, живущие двойными жизнями и имеющие по два тела. Одно было, как для всех, для жизни среди людей и второе – своё, по работе, для сохранения порядка в мире вокруг. Потому что каждый из них нёс свои обязанности и отвечал за свои дела. И назвал Старик имя одного из этих существ.
- Не может быть! – воскликнули сразу оба мальчика. – А ну покажи их!
И показал Старик им троллей на странице своей книги. И были это такие странные искорёженные виды, что они оба расхохотались.
- Ты врёшь. – сказал ему мальчик-князь. – Какие это … Это самые настоящие тролли! А ты докажи, что это не они!…
Ах, не надо было ему это говорить!
Но Старик и здесь промолчал и только махнул рукой и вот вокруг каждой троллиной фигуры возникли тени. У одной они были поярче, другие имели совсем-совсем блёклый вид. Знакомые тонкие человеческие фигуры, такие прекрасные, такие привычные, увидел мальчик-бог над троллиными очертаниями и это были остатки их далеко ушедшего прошлого…
«Давным-давно, - без слов рассказал Старик, - восстал против своего бога человек-дух одного из животных – свиньи. Только себя и свою жизнь оценил он, никому больше не оставил права жить рядом. И потому выгнан был из рая. И по его желанию оставлен ему был один человеческий образ, ибо в раю только бог имел один вид и для работы, и для жизни, потому что во всех видах – был он.
И расплодился изгнанник в изгнании, и размножился. И забыл, кто он и откуда. Правда, всё равно сохранилась у него и его потомков невидимая связь со своим животным, и с потерей всех своих волшебных возможностей их человеческая душа могла ещё быть притянута в него, хоть никто из людей не смог бы увидеть разницу между свиньёй с человеческой душой и обычным зверем. И поедающий её мясо мог стать людоедом даже не подозревая, что делает. Это было первой платой за забвение.
И бесполезно было предупреждать их не есть это мясо и держаться подальше от животных, имеющих на них столь сильное воздействие – уже хотя бы по их самомнению о себе. Ибо чем гаже становились тролли, тем сильнее мнили о себе, словно в своих болячках они были самыми высшими созданиями в мире. Где уж тут им искать себя в свиньях…
Правда, не принесла изгнанникам счастья их жизнь, как богов. Вместо жизни нашли они в этом выборе одну горечь, безобразную старость и смерть. Не стали они богами, потеряв свою работу, но зато превратились в ужасных троллей. И иссякла их сила, и время их ухода подошло…»

И что-то случилось с мальчиком-богом, когда он увидел это. Словно какая-то глубоко скрытая боль вдруг всплыла в его душе. Словно когда-то он сам говорил из этой книги, как сейчас этот Старик, об этих размытых человеческих фигурах. Словно он и сам когда-то был и Стариком, странно молодеющим с каждым днём в отличие от всех жителей его рая. Идущий в другую сторону – так, кажется, его звали тогда. Но мальчик-бог уже не помнил точно, так ли на самом деле… И как-то непонятно дороги стали для него в тот момент эти карикатурные сущности…
Тогда он, наконец, понял, что хочет от этой книги. Но его друг и здесь его опередил.
- Нам надо вернуть их! – сказал он. – Можно ли их вернуть!?
- Если только они сами того захотят. – туманно ответил им Старик, который не мог не ответить им на их вопросы, но мог потянуть время, пока, может быть, не спохватятся их отцы и не придут ему на помощь…»
.

глава 5.
СКАЗКА О ЛЮБИМОМ УЧЕНИКЕ КАЛАМБЫ

.
Был такой среди избранников Каламбы, бездумно и слепо ходящих за ним и поверивших в своё спасение, если он исчезнет. Этот же ученик принимал слова учителя своего всем своим сердцем и потому открылась его душа для СВЕТА из бывшего закрытым для него мира. И никак не вмещалась в этот СВЕТ исчезновение Каламбы.
И когда пришёл этот последний час, не смог пережить ученик тот своего одиночества, хоть отверг и учение учителя, обрекшего его на эту долю, как поняли люди вокруг, и веру его. Потому что загорелась в душе ученика данная ему божественная частица и увела за собой.
Тогда открылся ученику тому Бог перед глазами его и стало изменяться сердце его, переплавляя труху – в металл…

Тогда заболел ученик тот человечеством, захотев спасти его, потому что ещё крепко был привязан к нему. И попросил у Бога разрешения прийти ему в мир людей от своего имени, чтобы попытаться открыть чужие глаза.
И разрешил ему Бог идти за своей судьбой, чтобы постичь на собственном опыте человеческую неблагодарность к своим спасителям. Только Сына своего вычеркнул Бог из веры его, запретив трогать даже имя Его. И дал ему имя на приход тот – Саид.
Но, увы, не преуспел в своей попытке тот ученик, хоть и создал очеловеченную веру, отрицающую Каламбу… Как и у религий Сына, эта вера стала только средством распространения человеческой власти – это было человеческой нормой. Иной религия людей быть и не могла.
И было ещё одно отличие в судьбе Саида, увы, не бывшего человеком по рождению своему, – его отец. Любящий его страстно и безоглядно, для которого оказалось страшным ударом предательство сына и его бегство к людям. И клокотала в душе отца Саида ярость, ибо никто не мог среди живых сравниться с яростью его, и не отступал он от него ни на шаг, и каждую минуту жизни его стоял рядом и дышал в затылок его. И ненавидел он людей за то, что не дают они ему вернуть себе ненаглядное детище своё. И чёрной тенью прошагал он за своим сыном, за его вариантом человеческого спасения, и не один человек, и не два – тьма, смогли уловить его клокотающее дыхание в, обращённых к любви, Саидовых словах.

И вот так, придя к людям – в человеческий мир с чужим огнём в сердце, стал тот ученик единственным родным братом своего Учителя – уже по делам своим. И потому определил ему Бог – путь своего Учителя. И повёл за собой – за своей несчастливой судьбой. Повторить путь того, кого он когда-то ради людей отверг. Потому что не прощает Смерть тех богов, что встали на её пути – и требует от них жертвы себе – их жизнь.

И сказал Саиду бог:
- Вот настал черёд твой выходить к плахе. Я даю тебе новое имя, которое только произношу. И ты придёшь в этот мир, чтобы умереть. И следы, по которым пройдёшь ты, будут следами того, кого предал ты. С приходом твоим – твои поднимут головы свои, и они назовут тебя царём своим, и мир будет сопутствовать тебе. И затем тебя предадут свои, заплатят за тебя деньгами, которые не останутся в руках предателя твоего, и отдадут тебя на суд. И будешь ты убит, как преступник. И разрушится твой мир со смертью твоей, и перестанет существовать твоя земля, потому что нашлю я в неё чужаков.
И тогда закроет Смерть все счета свои.

- И тогда, - сказал Саиду Бог, - посмеюсь и я! Ибо как я ждал и вот дождался!
Наконец-то, накинули петлю на шею своему спасителю и поклонники Саида!
И это для меня – самое смешное из всех человеческих слов обо мне!»
.

глава 6.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МАКСА

И прошло уже солнце свой предписанный круг,
и звёзды давно не шлют свой свет.
И позвал вдруг меня мой единственный друг,
чтоб моими устами сказать мне: «Нет».

Улыбнулся мягко, говоря: «Вот ты
никогда покоя не найдёшь в огне!
Так забудь же снова свои мечты
и, оставив всех, повернись ко мне!

Что тебе дороги ушедших дней?
Что тебе бредущий во тьме отряд?..
Ты не сможешь даже пойти за ней
и вернуть сквозь время к себе назад!

А в глазах её сладко дремлет бог!
А её рукой зажжены мосты!
Но не нужен ей твой пустой порог
И давно уже не желанен ты…»

.

ЧАСТЬ I.
ВОЛШЕБНЫЙ ЗАМОК

глава 1.

Какое странное сумеречное утро бросило на эту долину красные блики! Никогда такого не видывал человеческий взгляд: неожиданно быстро ядовитый неоновый красный цвет заполнил всё вокруг, словно кто-то переключил рубильник, сменяя ночь рассветом.
И сразу выступили из тьмы причудливые скалы вдали, уходящие под облака, и громадные отколовшиеся глыбы перед ними, и россыпь больших и маленьких валунов, изрытых ветром и временем, рассыпанных повсюду, насколько хватало глаз. И ни одного деревца, ни одной травинки не виднелось среди этого неподвижного царства камней. Никого и ничего. И тишина. Тишина, которую никогда не слыхивало человеческое ухо.
В середине долины, ближе к скалам, рассвет разукрасил красным и одинокий замок – сумрачное шестиугольное здание словно высеченное из цельной глыбы. Отшлифованные стены отражали свет, как зеркало, и в поднимающемся рассвете замок сверкал, как драгоценный камень. Искорки его бликов замелькали в воздухе.
Шесть башен возносились над замком, по одной на каждом его углу. И все окна и в башнях, и в стенах – все, кроме одного, глядящего прямо туда, откуда появился свет, были плотно закрыты такими же мерцающими каменными ставнями.

А в открытом окне ощущалась жизнь! Только тонкий белоснежный тюль скрывал за собой своих обитателей. Вернее, своего обитателя. В этом волшебном замке был только один хозяин.
Вот одному красному лучу удалось пробить себе путь сквозь густые складки и он осветил темноту таинственной комнаты. Там, под широким балдахином кто-то спал. И достаточно было мерцающему блику только коснуться его нежной кожи, как крепко сжатые веки дрогнули. И тут же тень недовольства волной пробежала по лицу спавшего – видимо, прикосновение оказалось неприятным. Незнакомец лениво пошевелился, пытаясь уйти от разлившего вокруг света, но от него уже невозможно было спрятаться. Он был везде.
- Кыш! … Кш-ш..!
Это были первые слова в царившей до этого тишине.
- Что за …
Но что бы то ни было, заснуть незнакомцу больше не удавалось никак. Этот противный красный рассвет ощущался даже под одеялом, даже под подушкой, куда на мгновение он спрятал голову. Свет проникал прямо во внутренности и всё его тело начинало зудеть: мышцы дёргались, сгибались и разгибались колени. Казалось, шевельнулась даже кровь в его холодных жилах… И тогда незнакомец перестал бороться со своим пробудившимся бодрствованием. Одеяло полетело в одну сторону, подушка – в другую.
- …! …!
Каждое движение сопровождало ругательство. Уж что-что, а ругаться проснувшийся хозяин умел. Над кроватью поднялись его ноги, он качнулся и затем, как пружина, соскочил на пол. И щиколотки сразу утонули в мягком ворсе огромного ковра. Его обнажённое стройное тело окрасилось красным, как и всё вокруг.
- … - угрожающе буркнул хозяин. – Я проснулся.
И капризно повторил, прислушиваясь к своим словам:
- Я – проснулся!
Ответная тишина и разозлила его, и заставила что-то мгновенно вспомнить. Он тут же повернулся и уставился на своё красное отражение в овальном зеркале у кровати. Не смотря на бурлящую ещё злость, отражение ему понравилось.
- Я, - кажется, довольно, но всё равно сквозь зубы, опять сказал хозяин и даже чуть-чуть улыбнулся, наслаждаясь собственным видом, - пра-снул-си!
В ответ изображение в зеркале задрожало, волной искажая отражённую фигуру. И вот уже она с тонким звоном дёрнулась, стряхнула с себя серебристую поверхность и сделало шаг. Вторая обнажённая фигура появилась в комнате. Только в отличие от опять нахмурившегося хозяина, улыбка, как приклеенная, застыла на её губах.
- Я проснулся! – опять капризно протянул хозяин, словно кроме этих слов больше не знал никаких. – Да! … Я! Я!
- Ты понимаешь, какое это безобразие!? – говорил его голос. – Меня разбудили! Меня!! Я так хорошо спал, а они…
- Какой ужас! – его собеседник весь аж побагровел от возмущения. – Как могли! Разбудить тебя! Такого самого хорошего, самого лучшего! Самого спокойного! Это просто невозможно! Как они пожалеют ещё, что разбудили тебя! …! …! …! … …!!
- Хм!
Хозяин, наконец, услышал то, что хотел услышать и успокоился. Его пожалели, возмутились его неожиданным подъёмом, что ещё нужно? Он потянулся и демонстративно отвернулся от ожившего отражения. Спать он, собственно говоря, уже не собирался. И разговаривать тоже. У него были дела и поважнее разговоров. А отражение, почувствовав это нежелание, снова задрожало и растворилось в воздухе без остатка.
- Так. – тогда сказал хозяин. – Кто?
- Макс. – кивнул он головой через минуту раздумий. – Да. Макс.
- Макс. – кривляясь, представился потом он зеркалу. – Я – Макс!
И фигура в зеркале подобострастно поклонилась ему на его поклон.

- Одежда?
Только сейчас, на этом звенящем зеркальном вопросе, Макс обратил внимание на свою наготу.
Он даже и не подозревал, что он голый! Да, действительно, голый! Это открытие так его возбудило, что он не сразу и понял раздражаться ли ему или радоваться открытию. Зато отражение, знавшее его непростой характер, как собственный, тут же взмахнуло рукой, заменив себя на пышный средневековый костюм.
- О! – удивился Макс.
Но потом скривил губы: смешное жабо, рюшки, атласный камзол и панталоны почему-то ему не понравились. Отражение не стало долго ждать.
- Ап. – сказало оно.
И на месте средневекового костюма появился новый, более современный. Даже слишком. Рваные джинсы, куртка вся в бахроме и заклёпках…
- Ха-ха-ха! – развеселился тут же Макс.
Но что-то в его смехе сказало отражению, что новое одеяние тоже не подойдёт. И в уголке зеркала, пока звучал заливистый смех, оно показало кусочек нового одеяния на маленькой безликой фигурке в маске. Широкий синий плащ, в который был закутан манекен, то распахивался, открывая взгляду белоснежную шёлковую рубашку и строгие брюки, то снова обёртывался вокруг тела. Макс, ещё даже не остыв от своего веселья, восхитился.
- А! – возбуждённо завопил он. – Я!! Вот! Моё!!!
Это был его выбор. Отражение только кивнуло напоследок головой и Макс тут же оказался закутанным в синий плащ.
- О!
Макс очень понравился самому себе! Тонкий, изящный, с маской на глазах он казался таким загадочным, таким неописуемо прекрасным, таким непредсказуемым… Вот что-то блеснуло в его зрачках сквозь прорези – опять память восстановила забытую деталь из ушедшего в прошлое рассвета. Рука сама скользнула по бедру.
Макс успокоился так же внезапно, как и впал в возбуждение. Лицо его стало серьёзным, лоб пересекла еле заметная морщинка. Он задумался.
- Опять вызывают. – сказал он. – Работа.
И снова выругался. Только теперь в его ругани чувствовалось скорее довольствие, чем злоба. Макс знал себе цену. Он был непревзойдённым профессионалом. Он был лучшим из лучших в своём деле. И когда не спал, а сон, что говорить, оставался для него самым большим жизненным пристрастием, он с головой погружался в свою работу.
Маска полетела на пол, вслед за ней последовал плащ. Макс не терпел никаких неудобств в своей жизни.
- Всё! – завопил он на весь замок и его голос гулко прогрохотал во всех башнях. – Я начинаю!
И замок ожил.
.

глава 2.

Тут же с грохотом раздвинулись каменные ставни, давая красному рассвету проникнуть в темноту спрятанных комнат. Распахнулись каменные ворота с вырезанными по центру получеловеческими полумифическими мордами. Еле слышный шорох волной пробежал по давно нехоженным коридорам, сметая слой пыли, скопившийся за тысячелетия хозяйского сна.
На прозвучавший голос откликнулись и зеркала, развешанные по всему замку. Как и в первом – из спальни, в глубине их поднялась на мгновение рябь. Но после неё вместо отражения промелькнули только мутные угрожающие тени.
В четвёртой башне тихо включился и загудел какой-то ящик. К нему-то сейчас и направился Макс после своего вопля.

Лёгкие его шаги были почти не слышны. Конечно, он мог бы и не утруждать себя ходьбой, воспользовавшись своим зеркалом. Но он ведь так давно не ходил! А в тот последний раз, когда его подняли, ему не удалось даже хорошенечко размяться… Макс всегда был готов обратно лечь поспать, но когда это происходило так резко, начинал злиться. И даже сон не стёр его поднявшуюся в прошлом злость.
Поэтому этот рассвет разбудил Макса очень быстро. Не прошло и десяти лет с того момента, как первый луч скользнул по его лицу, а он уже шагал по коридору в рабочую комнату, чтобы получить свою разнарядку от того, кто совершенно не спит, допуск к работе и ключи от дверей. Кроме того Макс ждал ещё одно личное послание, обещанное ему с прошлого раза, чтобы он – тот, кто никогда не возвращается! – тогда повернулся и ушёл с полпути.
Макс не сомневался в тех, кто не спит. Он вообще ни в ком не сомневался, потому что никогда ни о ком не думал больше двух секунд. И поэтому с каждым шагом внутри него всё больше и больше поднималась лёгкая дрожь предвкушения. И Максу нравилось это забытое уже волнение. Оно было сродни любви, о которой он много слышал, но не мог испытать сам.
Макс любил только себя и только свой дух. А уж его дух знал, что в этой жизни нужно замечать!

И вот сейчас Макс впервые без раздражения подумал о воле другого. Он шёл по коридору и не замечал даже клубящийся там рассветный туман. Картины, удивительной красоты гобелены, блеск неисчислимых драгоценных камней – всё окутал собой ядовитый красный цвет… А он шёл себе и шёл!
Макс сделал последний шаг. Нужная дверь сама собой раскрылась перед хозяином, пропуская его в комнату. И он вскочил внутрь.

На столике у окна, рядом с причудливым ящиком, лежали не один, а целых два листа бумаги. Макс удивился. Даже решил рассердиться, ведь он так не любил читать! И разодрать их тут же на клочки. Но стоило ему взять их в руки…
Это были совершенно разные послания! Первый состоял всего из двух коротких слов большущими печатными буквами: «ОТДАЮ ПУТЬ» и светящейся круглой печати внизу. Как не морщился Макс, но он легко прочёл эти два слова. Совсем без заминки, словно кто-то прошептал их ему в ухо. И прочитав, опять завопил, но уже от радости.
- Йе-еэхх!!
Он даже подпрыгнул на месте – так его возбудило это маленькое сообщение. Похоже, он не ожидал для себя такого поворота событий.
- О!! А!!! …! О!!
И лишь отдышавшись от нахлынувшего счастья, Макс смог взять в руки второй лист. Уже без неприязни и внутренней дрожи, хотя на нём было написано слов гораздо больше. И он был прав. Только взглянув на начало, Макс онемел.
«Ложусь спать, пока ты не спишь. – прочитал Макс. – Навеки твой».
Неровный корявый почерк и подпись внизу ценой девяти десятков круглых светящихся печатей. Хозяин читал это имя и не верил своим глазам.
- Он уходит! Он засыпает!
Макс только сейчас смог произнести первые связные слова, которые опять всплыли в его памяти из ниоткуда. И хоть так он никогда не говорил сам, они ему очень понравились.
- Пока он спит, - сказал он, - я беру себе его имя!
И никто не возразил ему.

Опять загудел ящик и в щели его боковой поверхности что-то показалось. Макс сразу сообразил, что это: знак допуска к работе. Не дожидаясь, пока он выпадет на стол сам, Макс подцепил краешек двумя пальцами и вот уже в его руке поблёскивала диковинная серебристая пластина. Внизу от еле заметных выведенных знаков светилась всё та же печать.
Следом за допуском вывалился из щели и ключ на цепочке. Всё это хозяйство Макс должен был сразу надеть на шею – он был таким забывчивым! Причём, надеть сам, не пользуясь ничьей помощью.
И хоть он терпеть не мог делать что бы то ни было и не ценил в жизни ничего, кроме сна и игр, здесь Макс даже не возмутился.
- Один раз можно!
И ключ красиво повис на его груди. Теперь потерять его стало невозможным. Снять его он смог бы уже только в своей спальне, когда вернётся, наконец, его время лечь обратно в постель. Таковы были правила и, что самое главное, хозяину они нравились.
- Всё! – сказал Макс сам себе радостно и тут же взглянул в зеркало.
Когда все дела сделаны – можно и поговорить!
- Ты просто чудо! Ты самый лучший, самый-самый умный! – тут же откликнулось зеркало. – Мы все так тебя любим!!
И вот опять очередное отражение в глубине дёрнулось и шагнуло навстречу.

Вообще, Макс знал кого выбирать себе в собеседники. Во-первых, по сути это оказывался он сам и поэтому можно было не беспокоиться о том, что в один неподходящий момент кто-то скажет, сделает или даже подумает что-то совсем иное, чем говорил, делал и думал сам Макс. Он ведь был таким нервным, таким вспыльчивым – ужас! Макс знал силу своей злости.
- Лучше, - самодовольно говорил он, когда ему доводилось вспомнить о своём непревзойдённом могуществе, - не подходите…

Приходящее из зеркала отражение никогда ни в чём хозяину не противоречило и к тому же появлялось всегда одно. В комнатах для этого предусмотрительно повесил кто-то только по одному зеркалу. И пока ожившее отражение не возвращалось туда, откуда вышло, новое возникнуть просто не могло.
Это было очень хорошо для Макса. Не описать словами, как его мутило от толпы. Когда кто-то начинал перед ним метаться туда-сюда, когда надо было постоянно делать усилие, чтобы запомнить кого-то где-то рядом… Голову Макса начинало тут же ломить, в ушах поднимался гул, а желудок исходил спазмами невыносимой тошноты. От таких ощущений очень легко можно было взбеситься. Но зеркала в замке знали своё дело и хозяина берегли.
А уж что самое главное оказывалось в оживших отражениях, так это то, что они не имели прошлого. Поэтому кто бы не появился – о нём совершенно не надо было думать. Это отражение утешало Макса, когда его вот так неожиданно будили, не дав выспаться, радовалось его радости и защищало от всех возможных неприятностей, какие могли только у него появиться, пока он готовился к работе. Но само оно не имело причин ни для собственного горя, ни для собственного счастья. Все его чувства ограничивались желанием Макса получить на мгновение кого-то, кто бы смог разделить его состояние и затем тут же исчезнуть. Чтобы не загружать собой его драгоценное внимание.
Поэтому отражения появлялись и уходили, появлялись и уходили – и всем было хорошо. И Максу, и им.

Вот и сейчас возникший образ в тонкой шёлковой рубашке и чёрных брюках с готовностью откликнулся на Максову радость.
- … , это было изумительно! – искренне восхитилось оно деловитостью своего необыкновенного собеседника, скрепив своё восхищение руганью. - … , ты побил все рекорды!! И Макс просиял. Он услышал то, что жаждал услышать.

После этого он секунду подождал – большего ожидания он бы просто не стерпел – и вот, наконец, дождался. В груди его дёрнулось сердце. Дёрнулось один раз, другой… и забилось, забилось, как у живого! Кровь хлынула по его жилам и Макс с наслаждением ощутил, как она согревает всё его тело. Непривычное, забытое уже тепло растеклось по рукам, достигло ног, вскружило немного голову… Это было так хорошо, так приятно! Почти так же, как холодил его перед сном наступающий лёд…
- Я ожил! – сказал Макс отражению.
- … - ответило оно, не сводя с него влюблённых глаз.
- Да!! – кивнул Макс. – А?
И отражение точно угадало его мысль.
- Ты, - сказало оно опять со смачным ругательством, означавшим его высшую степень восхищения своим оригиналом, - теперь лучший из всех живых!
И Макс завопил от счастья.
.

глава 3.

Тонкий аромат кушаний внезапно проник в комнату и защекотал ноздри. Макс весь напрягся, как хищный зверь он безошибочно угадал, откуда пришёл этот невероятно зовущий к себе запах. До этого мгновения он не ощущал ничего: тело его ни на что не отзывалось, да и холодный красный рассвет не имел никакого запаха. Но как только забилось сердце…
И Макс впервые почувствовал голод. Оказывается, он хотел есть! Аромат принёс с собой картины идеально прожаренного, с кровью, мяса, разложенного на золотых подносах, вереницы полных супниц с кружащимися вокруг ложками, чудные зрелища ломтиков золотистого жареного картофеля, салаты, разваристый рис в шкворчащем масле и сводящий с ума запах специй.
Макс не просто захотел есть. Макс хотел жрать, впиваясь зубами в сочащиеся куски и руками захватывая с тарелок горсти снеди. Он чуть не захлебнулся собственной слюной, мгновенно заполнившей его рот. Нет! Он не мог уже просто стоять и нюхать!
Макс повернулся к зеркалу и с разбегу исчез в его мутной глади.

В следующую секунду он уже выпрыгнул из огромного трюмо на стене своей парадной залы. В центре её был накрыт для него стол в буквально смысле ломящийся от яств. Это приготовленное пиршество словно сошло с древних полотен, как воспоминание о праздничных трапезах каких-нибудь правителей огромных богатейших империй. Там всё сверкало, искрилось и дымилось и каждая свободная пядь была заставлена в три этажа золотыми блюдами. Там плыли на подносах жаренные лебеди, целые кабаньи туши и всевозможная дичь. Над ними, на тонких этажерках, возвышались паштеты в человеческий рост, румяные пудинги, горы всяких гарниров в необъятных золотых тазах и огромные, пышущие жаром, караваи. В центре, как генерал на параде, возвышалось блюдо с жареным богом тех, ради которых сегодня Макс проснулся. И здесь же, в графине, краснела его свежая, горячая, ещё дымящаяся, кровь! А вокруг стояли пузатые бутыли с вином и напитками, справа, в ряд, выстроились бочки с холодным пенистым пивом. Бесчисленные торты, пирожные и прочие сладости, описать которые не хватило бы никаких слов, довершали собой пиршественное великолепие.

Трудно было представить, что всё это изобилие, которое в один присест не съело бы и сто человек, предназначено только для одного Макса. Но парадная зала принадлежала ему и значит приготовленный в ней стол исключительно его и ждал.
Увидев такое съестное великолепие, Макс на мгновение опешил. В раз растерял все свои мысли. Но затем завопил. И тогда невидимые руки поднесли ему его ритуальный кусок мяса бога и тонкий бокал с кровавым коктейлем.
- Ой-йа-а-о-о!! – прозвучало в зале прежде, чем Макс забрался с ногами на трон у самого торца и придвинул к себе первое блюдо.
Словно вкушение чужой плоти сняло с него невидимые оковы.
И вот на несколько минут в тишине замка воцарилось только смачное чавканье, сопение, кряхтение и мычание. Что там говорить, манеры Макса за столом были далеки от совершенства. Приборы ему были не нужны, кроме, пожалуй, ножа, который заменял ему всё. Супы он предпочитал хлебать половниками – так больше зачерпывалось. Да и вообще, если можно было удобно просунуть голову к еде, кусал ею без рук. Стесняться-то было некого!
А какой Макс имел аппетит! Просто чудо, с какой жадностью он набрасывался на всё, что попадалось в тот миг ему на глаза. Но на столе было так много разных вкусностей! Так много всяких напитков! Поэтому очень скоро Максу надоело довольствоваться тем, что стояло к нему ближе и он начал беспорядочно пробовать всё.
Он мычал (с полным ртом разве что внятно скажешь?), бросая взгляд на очередной шедевр поварского искусства, и тот тут же оказывался прямо перед его ртом. После этого Макс вгрызался в него с приглянувшейся стороны, делал пару жевков и, если только это было не супер-какое бесподобное яство, сразу его и выплёвывал. И потом переходил к следующему блюду. Желудок ведь у Макса был не резиновый, а попробовать, хотя бы так, хотелось всего!
Таким изумительным способом Макс очень быстро понадкусывал всё, что только было на столе, пооткрывал все бутыли и выбил пробки из всех пивных бочек. И только тогда почувствовал, что наелся. Пресыщенным взглядом он окинул своё закончившееся пиршество…
И оно ему совершенно, просто ужасно, разонравилось. Не смотря на то, что Макс оторвал по куску от каждого блюда, они оставались ничуть не менее аппетитными, чем были и в начале. И чего ради? Ведь их хозяин – Макс – уже не хотел есть!
За исключением пивных бочек, исходивших последними каплями самого отборнейшего пива, всё вокруг сохранило до отвращения аккуратный вид.
Макс поморщился, выхватил среди груды тарелок одну с рисовым пудингом и запустил её в самую большую шапку пены, шагах в семи от него. И, что вы думаете, попал!
- А-а-а!! – победоносно завопил Макс, даже подпрыгнув на своём троне.
Следом полетело блюдо жареной картошки, усеяв весь путь своего полёта золотистыми ломтиками.
- У-у!.. Есть!!! – вдруг вспомнил первое слово Макс после долгого периода воплей, мычания и сопения.
Он вообще-то, что там скрывать, частенько забывал, что умеет говорить. Ему это не мешало ни работать, ни развлекаться. Чистая правда! Но сейчас, в азарте разгрома он что-то вспомнил и это слово ему понравилось.
- Есть!
- Есть!!
- Есть!!!
Не выдержав напряжения, горло Макса пустило петуха и он закашлялся. И тут же разъярился: говорить оказалось не так-то безопасно, того и гляди и голос сорвёшь от этих слов. И громкости при этом – никакой…

На мгновение глаза Макса налились кровью, жилы вздулись и замок потряс жуткий рык. Через открытые окна он эхом прогрохотал в окружающих скалах и острая верхушка справа, не выдержав напора, с последними отзвуками низвергнулась в долину, захватив с собой целую лавину камней.
Вот это был рык! Всем рыкам рык! Макс хихикнул и радостно удивился самому себе – давненько же он так не рычал. Уж и забыл в себе такое дивное умение! Даже на секунду остановился разбрасывать по полу и стенам несъеденные кушанья. Этот рык что-то смутно затронул в нём. Какая-то мысль промелькнула в его красивой голове, какое-то воспоминание из ушедшего и почти забытого прошлого…
Макс, как стоял одной ногой на столе, потянувшись к телячьей туше в яблоках, так и замер. Он смотрел на свою руку. Что же он хотел?.. Что ему сейчас не хватает?..
Пальцы его зашевелились и дёрнулись, по коже поползли какие-то бугры и … Кости вдруг стали вытягиваться, суставы увеличились на глазах, средний и указательный пальцы срослись в один. Даже розовые ногти в миг побелели и уплотнились. Тянущаяся к туше кисть стала всё больше походить на уродливую птичью лапу с жуткими загибающимися когтями.
С горящими от восторга глазами, почти дрожа от возбуждения, Макс попытался пошевелить телёнка за ногу, но сил не хватило. Лапа только впилась в нежное мясо и, как бритвой, вырвала из неё клок.
- А-а! – азартно закричал Макс, ничуть не огорчившись от неудачи, и стал в спешке наращивать себе мускулы.
Понятия об анатомии у него были очень и очень смутные, поэтому на птичью лапу беспорядочно нашлёпывались какие-то омерзительные на вид куски, даже поверх чешуйчатой кожи, тут же приспосабливающиеся к своему положению. Мясо непропорционально растягивалось, волокна лопались, брызгая кровью, но лапа, вопреки всем законам, явно становилась сильнее. В довершении своего художества Макс ляпнул розовые блямбы и на суставы и его новое творение стало двигаться со стремительностью катапульты.
Раз! И туша, подхваченная за хребет, влипла в стену у зеркала и разлетелась во все стороны. Это было здорово!
Макс расхохотался. Он так смеялся, что забыл о своей новой руке и она совсем незаметно приобрела прежний вид. Столько труда пропало даром! Но Максу, казалось, все моря стали по колено. Он был просто счастлив!
И вот уже он стоял на столе и от него непрерывным потоком разлетались салаты, пудинги и торты. Со звоном бились тарелки тончайшего фарфора, осколки хрустальных бокалов рассыпались по полу рубиновой россыпью, бутыли, как снаряды, влетали в стены.
- Во как! – почти визжал Макс. - …! Вот, … , да!
Всё его тело как будто наполнилось воздухом и стало невесомым. Достаточно было ему только подумать, только захотеть, как руки ли его, ноги или даже сама голова мгновенно изменялись и новыми когтями и зубами вцеплялись в очередное блюдо.
Бац. И жареная рыба лепёшкой размазалась по потолку. Бац. И салатница проделала большую дыру в парадном гобелене. Бац. И в воздухе закружился рисовый снегопад.
Это было просто феерическое зрелище, в довершении которого Макс разломал и пиршественный стол, подпрыгнув на нём пару раз своими огромными видоизменёнными квадратными ступнями. А затем схватил свой трон и запустил его в зеркало. Звон, треск, полный тарарам воцарился в зале. В ней не осталось ни одной целой вещи!
Только сейчас Макс остановился и победителем огляделся. И тут же настало время нового чуда. Там, куда он уже не смотрел, разгром начинал стираться. Помойка исчезала, пятна очищались, дыры заделывались. Несколько секунд – и Макс снова стоял в своей идеальной парадной зале, в которой, правда, не было уже стола с яствами, но трон – трон! – целый и невредимый воцарился на прежнем месте.
- Класс! – щёлкнул языком Макс.
Он и наелся, и наигрался, и напрыгался, и погасил хоть маленькую толику вскипающего адреналина, вызываемого в нём красными лучами рассвета. Что самое удивительное, Макс по-прежнему был чист и свеж, словно только что принял ванну и одел новый костюм. Это было, с одной стороны, нормально при его непередаваемой брезгливости и, с другой, очень странно, потому что он не признавал никаких переодеваний и никакого мытья. Макс терпеть не мог воду и был самой большой неряхой из всех нерях.
И если бы чьи-то заботливые руки не меняли его одежды после его каждого движения, если бы кто-то невидимый не вытирал его запачканные лицо и руки сразу же, как на них попадала хоть капелька слюны или жира, Максу не удалось бы даже утолить голод. Он тогда просто не стал бы есть. Он бы визжал, кричал, крушил всё подряд, чтобы раз и навсегда покончить с этой мерзкой жизнью, заставляющей его – Макса!! – что-то делать из того, что он делать не хочет! И, надо сказать, делать ни за что не будет. Лучше уж пусть мир рухнет, чем Макс изменится.
Но к счастью в его изумительном замке было кому позаботиться о его желаниях. Кто-то предсказуемо угадывал каждый непредсказуемый Максов порыв, чтобы ему было приятно и хорошо всегда и везде. Даже в жизни.
А сейчас, разгромив всю залу, Макс возжаждал восхищения. Он ведь так потрудился! И тут же его получил. Из волшебного зеркала раздался характерный звон, всё помещение заполнилось гулом ликующих голосов и громом аплодисментов.
- О! – услышал Макс, задирая свой нос ещё выше. – Как он это смог! Какая силища! Какой герой!! Бесподобен! Изумителен! Непостижимо!! О-о!
Зеркало минуту повосхищалось и затихло, ведь Макс терпеть не мог думать о чём-либо долго. А дифирамбы без границы легко могли его взбесить.
- Да! – кивнул головой он напоследок. – Я – герой!! Точно!
И как это он сам не догадался?
.

глава 4.

- Работа? – вкрадчиво произнёс чей-то мягкий голос из зеркала.
Произнёс не сразу, словно побоявшись нарушить размышления Макса о своём геройстве. И столько в голосе было любви, столько нежного любования великолепным, непревзойдённым, потрясающим Максом, что он в тот момент ничуть не рассердился. Даже, похоже, ему понравилась мысль сменить комнату и найти себе развлечение где-нибудь в другом месте. Работой ведь для Макса – он это знал совершенно точно, была лишь смена игрушек.
Голос предложил хозяину новую игру и он с радостью принял предложение. Ему оставалось только разбежаться и впрыгнуть в волшебное зеркало, чтобы в следующий момент пулей выскочить из такого же зеркала в своей третьей башне. Макс знал в чём заключается его игра-работа. И он знал, кто будет в ней следующими игрушками. Он помнил их по своим снам.

Вообще, Макс был удивителен уже тем, что имел душу практически вне своего тела. Связь их была слишком мала, так мала, что можно было сказать, что у ожившего Макса души и нет. Она привязывалась к его левому плечу обычным бантиком и как бы сидела на своём теле верхом, никогда до конца себя с ним не смешивая.
Поэтому Максу не ведомы были многие, обычные для человека, чувства: тело не могло руководить им в его желаниях. Он им только играл, не относясь серьёзно к такой странной форме существования, как жизнь в физическом теле. И уж тем более не способен был оценить чужие жизни. Наподобие себя. Он был единственным и неповторимым и ни с кем свою единственность и неповторимость разделять не собирался.
То, что у других такая связь может быть сильнее – его тоже совершенно не волновало. С точки зрения человека он был идеален. Не шевеля и пальцем, не занимаясь утомительным самосовершенствованием и не утруждая себя познаниями он имел полнейшую свободу от собственного тела с полнейшей над ним властью. Максу никуда, в принципе, и не надо было стремиться – он стоял на высшей ступеньке физического развития просто потому, что таким был создан. Больше него могло быть только полнейшее Ничто.
Будучи совершенством Макс и вёл себя, как совершенство. Он не терпел ничего, что могло бы хоть на миллиметр поколебать его первенства. Весь мир, всё, все без исключения должны были служить ему. А иначе, что это за первенство, когда у кого-то появляются свои дела важнее его собственных? Мир – это только он – Макс, и больше ничего и никого нет! Он – единственный хранитель реальности – всё остальное вокруг – это миф, несуществующие миражи, шитые белыми нитками, иллюзии о реальности, которые он способен разрушить в один миг.
Все миражи созданы только для Макса, чтобы ему было хорошо и приятно, и больше ни для кого! И если хоть что-то в них начинало противоречить этой истиннейшей истине – Основе основ создания всего – Макс приходил в ярость.
Он не был таким уж нервным. Совсем нет! Для личности, ценящей превыше всего в своей жизни сон, он был очень даже спокоен. Просто абсолютное ничегонеделание создавало в нём некоторую беспомощность – сам он не умел даже развязывать бантики. Ведь найти нужный хвостик и потянуть за него требовало определённой сноровки, а Макс у себя на самом высоком облаке не делал ничего и никогда. И это было очень хорошо – просто идеально, как и все его решения. Макс и сам понимал, насколько бы это было утомительное мелькание – создавать что-то и тут же стирать его, если это что-то пошло в разрез его ожиданиям, создавать – и стирать, создавать – и стирать… В мире, где даже несъеденный торт уже чего-то сам по себе утверждает рядом с неголодным хозяином, первенство Макса долго не дало бы существовать рядом с собой ничему. Да и его самого бы тут же бы стошнило от всей этой тоскливой и бессмысленной суеты.
Поэтому Максу и не нужна была посторонняя свобода, несущая в себе угрозу ему самому, и нужна была, чтобы было кому решать все дела. Ему важно было быть единственным, но и важно было быть первым для всего и всех, а значит за ним должны были существовать и другие номера, которые бы определяли собой его первенство. Он хотел только спать без снов и мыслей, и жаждал знать всё и больше всех. Оставаясь на месте, он не собирался пропускать ни одну сторону, в которую можно было бы ему пойти. Он должен был быть спереди, и сзади и в середине, чтобы не было ничего, что бы оставалось вне его.
То есть Макс хотел иметь всё и сразу и причём совершенно несовместимые вещи. Макс, конечно, самый добрый! И он, безусловно, самый злой! Макс – самый спокойный из всех! И он, это точно, самый раздражительный в мире! Макс знает и умеет больше всех! И он самый ограниченный дебил из всех дебилов! О! О! О! Макс – это чудо из чудес!
Ну и что, что он не умеет развязывать бантики. Пока он спит, пока он самый слабый из всех слабейших – он не мешает никому жить рядом с собой. Но зато, когда он проснётся и станет самым сильным из всех сильнейших… О, как он умеет бесподобно громить всё, что угодно! О, как он умеет гениально всё уничтожать! Макс умел стирать миры и с другого конца – без всяких ненужных умений и сноровок. Мир его ведь так хорошо устроен, что если его долго и упорно уничтожать, жизнь в нём истончается настолько, что отвязывается сама. И никаких усилий и лишних трудов!
Да, Макс был самым великим разрушителем жизни! И он был таким по своему рождению. У него было всё для того, чтобы создавать из смерти искусство. Макс был непревзойдённым гением самого непревзойдённого хаоса! И, тем не менее, разрушение оставалось для него только игрой. Игрой увлекательной, интересной, немного сумасшедшей, но нереальной, как нереально всё, кроме Макса. Поэтому легко и быстро надоедающей. Всё суета сует! Всё суета, кроме вечного сна… Но когда надо…
Макс не был злым, как и не был добрым. Он просто получал удовольствие единственным, доступным ему, физическим способом. Это и была работа, которую он умел делать и сам – без помощников. А с помощниками – с теми Няньками, которые так любили его, что предупреждали каждое его желание… С этими Няньками игра превращалась в сплошную феерию!
И Макс переполнялся гордостью за самого себя. Он один такой! Он – супер Макс! Другого такого нет!! И нужнее, чем он, никого нет!!! Потому что без него эта игра не начнётся никогда.

Но так как Макс своих Нянек не видел ни разу (не хватало ему тут, рядом, ещё кого-то, кто бы нарушал его первенство одним своим присутствием), он частенько после таких неумеренных самоликований чуть-чуть колебался.
- Правда, такого, как я, больше нет!?
И чувствовал, как окутывает его тут же в ответ волна восхищённой нежности и любви – к нему!
- О, ты – чудо! – слышал он тогда. – Ты самый-самый! Ты совершенство! Такого даже близко просто не может быть!
И Макс опять начинал ликовать. Ему так немного нужно было для счастья…

Правда, порой ему казалось, что он является всем ещё с какой-то другой стороны и что все эти Няньки… Но Макс настолько не привык думать… У него сразу ломило голову от мыслей… Макс предпочитал только мечтать, да и то – попроще. Чтобы всё и сразу было понятным.
Что там говорить, Макс жил одними своими чувствами и какими-то смутными импульсами и привык к тому, что кто-то был обязан разгадывать их лучше, чем он сам. Копаться в себе ради какого-то глупого и утомительного самопознания Макс не стал бы ни за что.
Но Няньки-то его знали, они знали, что он постоянно нуждается в их подтверждении того, что не может чётко выразить словами. В какой-то момент, не смотря на своё непревзойдённое зазнайство, ему требовались доказательства извне. Всё вокруг должно было любить, славить, поклоняться ему и преклоняться перед ним. И без этого ему становилось просто невмоготу. Макс не выносил толпу, но из-за своего нежелания ничего о себе знать нуждался в её, хотя бы временном, но присутствии рядом. Он же не знал меры ни в чём и всё время уходил в крайности. Даже во сне.

Да. Когда Макс спал, его привязанная за хвостик душа, вдруг теряла равновесие и плотно приваливалась к плечу: сидение сразу на двух стульях – не там и не там, неустойчиво и чревато такими неудобствами. Макс любил сон без снов – глубокий, покойный, в котором он парил где-то в невесомости солнечным зайчиком и наслаждался своим парением. Но место привязки его души к телу немело, начинало непреодолимо тянуть к себе и Макс терял свой свет.
Если бы он не спал, если бы он хоть на немного остался без своего света, он бы тогда просто закричал от вспыхивающего отчаяния и злости. В нём бы поднялась целая буря. Но вовремя неслышно открывались какие-то невидимые двери и Макс, весь дрожа от какого-то ноющего радостного предвкушения, ледяным вихрем проносился по своей каменной долине и врывался в чужой мир, чтобы через него найти свою потерю и с ней вернуть свой покой. Во мгновение ока ветер по имени Макс заполнял всё вокруг, проникал в каждую душу, пробегал сквозь каждое тело… От него невозможно было спрятаться, не существовало запоров, которые бы не раскрывались от одного его прикосновения. Рушились все преграды и стены, потому что для хозяина нет ни преград, ни стен.
И в этот момент имя… Какое-то имя всплывало в его памяти, которое Макс знал, но забывал постоянно, стоило только ему услышать его. Он ведь был таким забывчивым! Самым забывчивым в мире!
- Я! Я!! Это всё я! – ликуя, кричал ветер Макс.
И эхом откликались на его крик открытые души:
- Ты! Ты!! Мы – это ты!..
А там, сквозь их души уже виднелся сияющий свет безмерной к нему любви, нежности, восхищения и преданности. Макс окунался с головой в эту любовь, как в реку, и вдыхал полной грудью её волшебный воздух. Неизъяснимое наслаждение и истома окутывала каждую его клеточку, забывались все его горести, находились все его потери. И Макс возвращался в своё блаженное небытие…

Но было ещё одно маленькое, но очень надоедливое «но» в таких захватывающих его дух полётах. Там, за невидимой дверью была ещё и мерзкая, отвратительная часть его мира, которая не давала ему дышать. И эта часть назойливо, злобно и упорно вот уже целую неделю отравляла ему его сон.
Души, в которые он залетал, были там, как изломанные шкафы, полные гвоздей и торчащих во все стороны кособоких перегородок. Они цеплялись за Макса, мешая его свободе, и, что ещё хуже, даже совсем останавливали его прекрасный полёт.
- Эй!? – недоумевал Макс от такой вопиющей наглости. – Эй!??
Он не знал кто они, потому что не помнил ничьих имён. Даже своё забывал постоянно – да и зачем оно ему было-то нужно во сне?
- Эй!? Это же я! Я!!!
А в ответ визжали и срывались чьи-то безумные хриплые голоса:
- Нет, я! Я!! Только я!
И, мало того, что у них и в своём нормальном состоянии выхода к свету практически не было – путь до верха забивался всяким хламом, но почувствовав в себе присутствие Макса – трудно было его не почувствовать, когда он цеплялся за все их торчащие углы, они в панике вообще закрывали его наглухо. Так что у хозяина оставалась только одна дорога – дорога назад, обратно к самому себе.
Только так ему можно было вырваться из западни, внутри которой его пытались убить те, кого на самом деле не было. Ведь они отчаянно, со злобой пытались доказать Максу и себе, что его – нет и быть не должно, а существуют только они! И Макс приходил в ярость.
Мало того, эти сумасшедшие имели не только кособокие души, но и почти разлагающиеся тела. У них вечно что-то было не так: они вечно страдали и просто исходили болезнями, цепляя и культивируя их пачками… Их фигуры были просто уродливыми, со свисающими несусветными телесами, с животами набекрень, с грудями до пупа, с постоянно дёргающимися, живущими какой-то своей жизнью, членами до колен… Эти сущности еле дышали, не годились на то, чтобы проделать без проблем даже элементарные движения! И Максу, привыкшему не обращать внимание на своё идеальное тело, приходилось испытывать мученические муки, находясь в этих ходячих гробах.
- Да как они смели!? – возопил бы он в бешенстве, если бы мог правильно подобрать слова. – Как они смели предоставить ему такие запущенные проходы к свету!?.. Как они смели вообще закрывать от него его свет!?
И Макс вылетал из них в ярости, круша всё на своём пути. Ломались перегородки, выскакивали гвозди, целое ещё дерево в миг превращалось в никуда не годные щепки… Он задыхался. Бешенство и отчаяние вздымалось в нём волной до небес.
Эти вонючие, заросшие сущности пытались доказать ему – Максу!!, что имеют его право не делать ничего и при этом ждать, что кто-то им за это всё даст! Может, они думают, что они – Макс!!! Может, они хотят и его Нянек забрать себе!? А как же он!??..
И ветер Макс начинал кричать и метаться, рушились скалы у его волшебного замка и лавиной взметались камни. Сон его становился таким неглубоким! Вместо пустоты в нём появлялись какие-то беспокойные мутные тени. А его каменное сердце вдруг начинало дёргаться, неприятно разогревая свою замёрзшую кровь. Это было так плохо, так ужасно!..
И тогда ему на помощь мгновенно прилетали Они.
- Мы здесь, мы только с тобой… - шептали Они ему.
Две пары нежных ледяных рук почти невесомо прикасались к телу Макса, остужая его и останавливая забеспокоившееся сердце.
- Мы убьём их. – без слов слышал Макс. – Мы сдерём с них кожу… Мы переломаем им все кости…
И перед глазами Макса кричали, погибая, жертвы, вонзались ножи в спины, вываливались внутренности из вспоротых животов… Гибли малые и большие, виновные и невиновные, плохие и хорошие – утверждалась только всепобеждающая ярость. Как звери, хуже зверей начинали набрасываться эти сущности друг на друга, упиваясь льющейся кровью.
И тогда Макс успокаивался. Он начинал смеяться, паря во сне над гигантскими волнами, хоронящими в своей глубине беспардонных самозванцев, над сотрясающейся, проваливающейся по их ногами, землёй, над сметающими их свирепыми бурями. Где теперь были их, такие бесценные, тела, которые они считали своей собственностью? Что же они не спасали их, а ломались, ломались, ломались!!! И они дохли! Дохли, как мухи!! Они не были идеальным Максом, которого нельзя было уничтожить! Они были ничем – и уходили в ничто.
И Макс снова был счастлив. Свет возвращался к нему через те ледяные, нежные и никогда невидимые руки, всегда находящиеся рядом.

Только одно смутное, никак не утоляющееся желание уносил Макс с собой в свой сон. Он даже долго не мог понять, что оно просто есть, пока, наконец, его внезапно не озарило. Словно кто-то невидимый и неслышимый подсказал ему эту мысль.
А почему, собственно, его раздражали только тела этих сумашедших преступников? Чего ради он жаждал только их крови? Тела уходили, а они оставались и опять продолжалось одно и то же… Без конца…

Максу нужно было убить их души!

Стоило ему радостно понять это, как он услышал:
- Мы убьём их души… Они больше никогда не будут мешать тебе спать! Но без тебя мы не сможем это сделать… Хочешь ли ты проснуться, Макс, чтобы мы смогли убить их?
И так надоели хозяину эти назойливые твари, что он сказал во сне:
- Да.
.

глава 5.

Вот теперь Макс вихрем ворвался в свою третью башню, чтобы в ней подготовиться к работе. Конечно, будучи невероятно рассеянным, он о ней и не помышлял вплоть до самого последнего момента. Пока голос из зеркала не заговорил…
И тогда Макс тут же вспомнил, где он закрыл часть себя перед сном, чтобы лишние мысли не мешали его покою. Ведь недаром он, где-то глубоко в душе, считал себя и самым понятливым в мире – ни один проходящий миг бытия не мог уйти от его внимания в никуда. Если надо – он, конечно, мог воссоздать всё.
Вот и сейчас Максу понадобилась какая-то часть из его прошлого и он тут же вспомнил, что нужно. И ничуть при этом не удивился. Только крикнул:
- А-а-а-ей-э-яаа!
От нахлынувшего возбуждения. Уж больно потрясающим оказалось его воспоминание.
Наверное, поэтому Макс весь дрожал, когда становился на коврик перед зеркалом. Он не мог устоять на месте, он даже несколько раз подпрыгнул и еле-еле удержался от того, чтобы не встать на голову и не поболтать ногами в воздухе… Но удержался! Ведь работа – это работа… Вместо этого, поднял, наконец, голову и взглянул прямо себе в глаза.
- Я готов. – сказал Макс неожиданно внятно.
- Я готов. – повторил он уже с хитрой усмешкой.
- Я – Го-тов! – уже смеялся Макс своему отражению.
Его взгляд как-то сразу утратил открытость и в нём почувствовался недюженный ум. Движения стали степенными, изгиб губ жёстче и порочней… Макс с изяществом провёл расчёской по своей, всё ещё лохматой шевелюре и волосы улеглись ровными прядями.
- Вот сейчас хорошо. – кивнул он своему отражению и отошёл от зеркала.
В отличие от своего прошлого полуминутного состояния теперешний Макс был готов немного и сам за собой поухаживать. По-крайней мере, он уже не мычал возмущённо, заметив пылинку на своих чёрных брюках. Только брови его удивлённо приподнялись, когда он двумя пальцами, с гримасой брезгливости, но не без изящества, стряхнул её на пол.
- Пора бы сделать уборку… - заметил Макс самому себе и щёлкнул пальцами. – А то пока дойду до выхода…
И с лёгким шорохом что-то откликнулось на его щелчок. Раз. И во всех комнатах замка заблестели тщательно вымытые и натёртые до блеска полы, засияли прозрачной чистотой окна, свежестью пахнуло от выбитых ковров и мебели.
Макс самодовольно улыбнулся: его умения не уменьшил даже вынужденный перерыв. Он был по-прежнему непревзойдённым волшебником.

Макс подумал и решил последний раз воспользоваться зеркалом для перехода в свою следующую, вторую, башню, хранящую ключи от его свиты… Сейчас уже его не раздражали мысли о ком-нибудь рядом с собой. Даже наоборот, показалось, что такой могущественнейшей личности, как ему, одному, без слуг, властвовать как-то несерьёзно. Нужна, даже если не нужна, помпа…
Вообще-то Макс резко перестал любить двигаться подобным образом. Как ни странно, но слишком простые пути перестали его интересовать. Но пока его всепоглощающая лень не совсем выветрилась, он решил не утруждаться и ещё немного проплыть по старому течению. Да и рядом ведь не было никого, перед кем Максу можно было покрасоваться…
Но сначала он придирчиво оглядел своё отражение. Что там говорить, Нынешний Макс больше ценил в зеркалах именно это качество показывать ему самого себя – неописуемо идеального всегда и везде! И, как обычно, не нашёл в себе никаких изъянов.
- Я прекрасен, спору нет! – довольно, но всё-таки с какой-то ехидной насмешкой, вывел Макс. И вдруг тут же изменился.
Теперь из зеркала смотрела на него чуть ли не сама смерть с дряхлой пергаментной кожей, осклизлыми, в пятнах, морщинами, скрывшими собой просвечивающиеся кости. Мутные, почти утонувшие в глазницах, зрачки, изорванная полоса вместо губ, провалившийся, не вынесший старости, нос… Макс, казалось, уже еле держался на шатких, до ужаса высохших ногах. И тем не менее в этой неимоверной, отвратительной дряхлости ощущалась нечеловеческая мощь.
- Я прекрашен… - прошамкал он беззубым ртом, всё так же самозабвенно любуясь собой. – Я прекрашен – до отвращения!!!
И захохотал.
Мысль о красоте развеселила его до слёз – до конвульсий, до того, что дряхлое тело не смогло выдержать столь сильного напряжения и в зеркало из треснувшего рта полетели какие-то ошмётки и чёрные кровавые сгустки.
- Ха-ха-ха!!! – ещё больше рассмешило Макса это зрелище. – Ха-ха-ха!!
И от этого рывка из него выплеснулся целый фонтан трухлявых внутренностей. Розоватая, гнилостная, дурно пахнущая слизь растеклась по волшебному зеркалу. Макс уже просто захлёбывался от смеха. Не переставая ни на секунда хохотать, он поднял вверх костлявую ладонь и щёлкнул сухими застывшими пальцами. Он даже не заметил, как сломалась от щелчка хрупкая фаланга.
- Всё. – сказал Макс. – Но как хорош! Как хорош!!!
И он действительно был хорош. Он был просто потрясающ, этот непредсказумо-неуловимый, опять изменившийся, Макс!

Ещё не отойдя от ощущения вопиющей старости Макс с жадностью обласкал взором своё вновь возродившееся совсем юное тело! И опять, как всегда, почувствовал внутри себя отблеск того, далёкого, сладостного, ноющего, ни с чем не сравнимого наслаждения. Он был таким чудесным – этот невероятный, просто невозможный переход! Что там говорить, Макс словно позанимался сексом сам с собой, испытав целую феерию оргазма.
О, это притяжение дряхлости к юности! Может у кого-нибудь оно и вызвало бы иное объяснение – полегче, но только не у честнейшего с собой Макса, получавшего удовольствие от выворачивания всех чувств наизнанку. Он даже напоследок, конечно, только для полноты картины, а не от сводящего с ума вожделения, пустил по своему козлиному исчезающему подбородку тягучую струйку слюны и тяжело задышал.
- Неплохо. – поднял брови Макс только через минуту.
Это всегда было неплохо!
После этого в немом восхищении, как в первый раз, он оглядел себя.
О, эта вечное детство! Страшное детство, агрессивное до абсолюта, цепляющееся за каждый свой миг – всегда нерождённое и всегда живущее, юность, опасная для всего живого в своём всепоглощающем эгоизме!.. И эта вечная старость, ещё более страшная, как сама смерть, готовая разрушить весь мир, высосать его до капли для возрождения собственной жизни, за которую цепляется до последнего своего вздоха!.. И эта вечная молодость, порочная, неуправляемая молодость, с жадностью подчиняющая себе всё без остатка, зрелость, упивающаяся своей необъятной силой, бравирующая своей непобедимой мощью и уничтожающая всех ради собственного сиюминутного удовольствия!..
О, эта гремучая ядовитая смесь по имени Макс! С детством, преклоняющимся, жадно завидующим могуществу своей молодости… С молодостью, тянущейся познать этот единственно недосягаемый для неё экстаз уходящей старости… Со старостью, страстно вожделеющей своё детство…
Будь Макс воплощением своей молодости, он жаждал бы иметь только такого ребёнка, как он сам! Пусть одного из всех среди своих братьев и сестёр, но невероятного, неповторимого, непохожего ни на кого даже своим необыкновенным рождением, гения из гениев, с потенциалом, превосходящим все мыслимые границы, стоящего в основе основ столь прочно, что его детство можно принять за старость, ибо он юн, как сама смерть! Ребёнка, перед которым падает на колени весь мир! Только такой достоин Макса, только такой способен погасить его необъятное родительское честолюбие!..
А будь Макс воплощением своего детства, то только себя самого он выбрал бы в свои родители! О, этот необозримый ум, созидающий и уничтожающий миры, эта несокрушимая сила, эта непоколебимая власть! Только такой родитель мог быть у Макса-ребёнка, только такой может стать для него кумиром! Только к нему он будет стремиться, чтобы занять, отобрать, отнять его сказочное место, когда придёт его срок!
И ради этой мечты, ради сладостного ожидания пережить самому этот положенный им же самим захват самого себя, он даже готов был на время пожертвовать одним из своих состояний… Старостью, чтобы сохранить своё сметающее детство, или детством, чтобы сберечь для себя старость.
Но как же это было смешно, как удачно, как непревзойдённо – убрать из этой троицы третьего, чтобы ради жажды обрести манящую из великой дали цель, меняться, никогда, по сути, не меняясь и всегда оставаясь одним и тем же – всегда юным, всегда молодым и всегда старым!..
Только Максом! Всего лишь Максом! Но КАКИМ Максом!!!

А чтобы не обделить себя внуками и почувствовать на себе, превышающую родительскую, любовь своих дедов, Макс создал себя и в копиях. О, сколько же разных, совершенно непохожих друг на друга, копий у Макса! Ведь разве может он у себя хоть что-нибудь отнять? – Да никогда…
Макс – это недосягаемый предел мечтаний даже для самого Макса! И он хорошо знал цену этой мечты.

- Зато, - сказал он себе снова, поправляя себе перед зеркалом волосок мгновенно выросшего изящного уса, - кое-кто, похоже, этой цены не знает…
И Макс пощёлкал зубами своему отражению.
Это было его очередное чудо.
Его ровные белые зубы на его глазах потеряли свой блеск, изогнулись и вытянулись вперёд. Клыки, как у тигра, нависли над подбородком.
- Р-р-р. – оскалился Макс на того, кто не знал его цены. – Р-р-р-ра-а-вв!!!
И, не выдержав, рявкнул на всю комнату – злобно, с невиданной всепоглощающей ненавистью.
Нет, Макс не оказался добрее, вернув себе свою вторую половину! Его зло стало только совершеннее – скрытое, ждущее, готовое без малейших колебаний уничтожить всё, к чему не прикоснётся… К нему только прибавилось искусство играть со своей жертвой перед тем, как её разорвать на куски. Макс почувствовал, что ему мало обычного примитивного убийства. И даже то, что для этого требовалось какое-то время терпеть рядом чужое присутствие, уже его не смущало. Игра – есть игра!

Макс опять расхохотался и клыки исчезли. Ненависть внезапно сменилась весельем и в этой смене никто, кроме него, не заметил бы связи. Просто в своём восхищении собственной непобедимой чернотой он неожиданно вспомнил о чужих мечтах – о фантазиях его соблазнить тех полуживых шкафов, к каким он теперь направлялся на работу.
Насколько же они себя переоценивали! Насколько недооценивали его – Макса, который говорил себе: «Я – женщина!», но чтобы ни одни посторонние штаны не взглянули на его тело, принадлежащее только ему, с вожделением, был мужчиной.
Ведь там, куда он собирался, каждый был сам по себе. Мужчины только и делали, что заглядывались на чужих жён, а женщины – на чужих мужей. А Макс настолько не выносил никакой делёж, что в свой адрес не собирался и терпеть ничьи собственнические взгляды.
Там глядят всё равно, что имеют… Потеряв своё безвозвратно, без конца примеривают чужих в надежде найти в них потерю. Увы! Какой безнадёжный способ поисков…

И самый гермафродитный гермафродит Макс, влюблённый без памяти только в себя, самозабвенно и навсегда, и желающий жить только с собой, был почти готов к этой встрече. Даже маленькая деталь, оставленная им во второй башне, уже почти ничего не решала.
Макс ждал свою свиту.
.

глава 6.

Быстрым рывком хозяин перешагнул через зеркальную окантовку и сразу направился к массивному письменному столу посреди комнаты. И первым делом он потянулся к аккуратным стопкам каких-то документов в его углу. Максу они нужны уже не были. Видимо, они сохранились с его прошлого посещения этой комнаты. Поэтому он быстро собрал их в кучу и выкинул в утилизатор, тут же перемоловший их в порошок.
- Так. – удовлетворённо сказал хозяин, словно всю жизнь мечтал только об этом действии. – Хорошо.
И сразу от его слов сработал какой-то мудрёный серебристый механизм с экраном на полстола, совсем не похожий на те простые ящики из его первых комнат. Экран ожил, замигал и выдал Максу длинную таблицу разных схем. Он несколько секунд поглядел на быстро мелькающие строчки и опять кивнул головой.
- Чудненько. Всё очень чудненько! – произнёс Макс таким неожиданно слащавым голосом, что будь рядом хоть кто-нибудь, он бы не выдержал соседства.
Слишком трудно представить, что простая интонация может быть настолько тошнотворной…
- А вот теперь, - продолжил Макс в том же духе, - пора.
И встал напротив зеркала.
Фигура его дрогнула, очертания задрожали, раздвоились и от неё отделилась какая-то тень, быстро шагнувшая в сторону. Вот был Макс один и вдруг стало два Макса. Чудо из чудес!! В следующую секунду появилась новая тень и новая фигура. Потом ещё одна, и ещё, и ещё…
Просторный кабинет мгновенно заполнился. Девять двойников создал из себя хозяин и теперь, обступивши его полукругом, они стояли, неподвижные, как мумии, и смотрели ему в лицо…
Макс придирчиво оглядел своё войско.
- Кошмар!!
Его аж передёрнуло от негодования.
- Какая пошлость!!
Девять фигур, как одна, повернулись вслед его шагу.
- У нас что тут, конкурс близнецов!? Да мне одного меня для меня хватает с головой!..
Его крик был тут же воспринят, как приказ, и лица в миг изменились. Только лёгкая дрожь чуть смазала их безупречные Максовые черты. Они уплотнились, стали резче, некрасивее (кто бы из них позволил себе соперничать в идеальности с хозяином!) и в каждом появилось что-то своё, звериное, отталкивающее.
И уж слишком гротескна была эта новая смесь, хоть мало у кого она могла вызвать смех. Разве что у Макса, который опять развеселился, глядя то на тупорылую кошачью физиономию, то на другую, узкую, с ястребиным кривым носом, то на третью, узкогубую, с круглыми рыбьими глазами…
- Ха-ха-ха! – смеялся Макс.
Ни одной похожей – вот умора! А какие красавцы? – На ночь глядя увидишь – не заснёшь уже никогда! А главное, хоть бы им что. Стоят – и ни в одном глазу.
Без тени улыбки, преданно и безоглядно смотрела свита на своего зубоскалящего хозяина. Никогда бы она не позволила себе посмеяться, настолько хорошо знала и своё место, и свою цену. Осуществлять желания Макса – вот была её единственная задача. Свита получала приказы и создавала ожидаемый спектакль. А Макс им наслаждался. Трудно ведь увидеть юмор замелочившись! Юмор – это виденье целого. Так что веселье оставалось уделом судьи–зрителя и осуждённых–актёров готовящегося водевиля. Пока, конечно, они не поняли с чем имеют дело…
Эта свита не ест и не пьёт, не спит и не размышляет о лишнем – она умеет работать без пауз, не ожидая за это ничего! Разве сравнится человек с такой свитой!? – Человек – негодный слуга, неверный друг, коварный брат, всегда требующий многого за малое? Да кому в голову придёт соблазниться слугой-человеком и дать ему рядом место!? Только не Максу! Это уж точно.

Кроме того, как полновластный хозяин Макс напрямую не общался ни с кем. Если хоть что-то в ком-то ему не понравилось, встретиться они могли уже только во время работы. Да и то, счастье приваливало лишь тому, кто умудрился досадить Максу сугубо лично. Только тогда сильнейшее раздражение могло заставить хозяина поискать встречи с разозлившим его бедолагой…
Но и здесь он нашёл бы себе иное лицо – у него ведь много имелось масок, много ролей и много имён. Макс был самым гениальным актёром жизни, играющим всегда и везде, даже для самого себя, если есть, конечно, зеркало. Но своего лица при этом он не показывал никому, предпочитая быть единоличным владельцем своего бесценного образа.
Да и разве можно выйти на публику без маски? Кто-то чихнёт в его сторону, кто-то дыхнёт нечищеными зубами, кто-то не так посмотрит… Макс был слишком брезглив и его аллергию на присутствие чужаков не могло вылечить даже воссоединение его частей.

Сейчас же для Макса открылся занавес и начался первый акт его новой пьесы. А эти девять появившихся фигур были самыми восхищёнными и самыми благодарными зрителями в мире. Такие, какими стал бы для себя сам Макс.
- Сегодня великий день! – насмеявшись вдоволь, наконец, провозгласил он своей свите. – Сегодня были открыты двери и сняты замки! Те, кто прятали ключ, вернули его обратно! Макс сделал эффектную паузу и затем посмотрел на своего крайнего зрителя с торчащими из-за верхних губ клыками.
- Да! Что там говорить, поймали котёнка! – ответил ему взглядом собеседник. – Коварного, настырного, недоверчивого. Котёнка, который умеет ждать немеренно – прятаться в шкафах, дышать в замочные скважины, подкрадываться к каждой запертой двери…
Вот учуял он добычу – тайну, скрытую от его ушей, значит будет копать и подкапывать, пока не выкрадет её из темноты. И, о ужас, если тайна та ему не понравится! Тогда он сам встанет на первое место и найдёт себе другого хозяина, и соблазнит любого, кого ему захочется, своими вздорными идеями, чтобы вместе, дружно сгинуть в открывшемся топком болоте. Только бы всё было по его вкусу! Только бы мир стал таким, как он хочет!
Вот он, шипящий и брыкающийся котёнок, заслуживший хорошую порку от вреднейшего, опаснейшего и коварнейшего матёрого кота, знающего его мерзкий зловредный характер, как свой собственный, и ещё больше, чем он, не терпящего никакого вмешательства и изменений в своем мире!
- Ну и достанется же ему! – глазами ответил Макс и радостно расхохотался от этой мысли.
Нет, ну как же ему достанется!!! Так ему и надо! Когда закончится работа….

А сегодня исполнилось заклятье и хищник превратился в добычу, а жертва стала убийцей. И двери открылись! И тут же включились давно готовые красные софиты и Макс разбудил, наконец, себя. Наконец-то, именно сегодня он мог встать на самую высшую свою ступеньку без риска подцепить какую-нибудь простуду. Макс ведь терпеть не мог сквозняков!
Ну, кто там не слышит его шагов и не падает ниц от одной его тени? Кто там не боится его и осмеливается встать рядом? Кто там кидает в него камни и говорит о нём дурное?
Вот – Макс! – самый большой камень из всех существующих камней, необозримая глыба, способная раздавить весь мир, уже готов упасть на головы своих врагов!
- Открыть пятые врата! – командует Макс своей свите и теперь уже они открывают его пятую башню.

Пятая комната оказалась полна теней, каких человек не увидит даже в жутких снах. Обитатели кошмаров с острыми зубами и когтями были заперты в ней. Осклизлые и чешуйчатые, лысые и покрытые ядовитыми иголками, разбрызгивающие дымящиеся слюни и что-то постоянно недовольно ворчащие… Красными горящими глазами они вот уже сколько веков следили за закрытой дверью. Вот уже сколько веков, как они не спали ни секунды и ждали, ждали, кружа по своей комнате, кажущейся бесконечной – столько бесчисленных тварей в ней было скрыто.
Это были руки, ноги, глаза и зубы свиты. Самой мрачной свиты на свете, не умеющей улыбаться и не знакомой даже близко с чувством юмора. Дело, дело и ещё раз только дело! И больше ничего и никогда.

Выпущенные тени с рёвом пронеслись по коридору и впитались, как в губки, в продолжающие молча стоять насупленные фигуры. Миллионы тварей сгинули в них без следа. Она оказалась такой бездонной – эта удивительная свита, только взгляды её стали ещё мрачнее.
И уже чувствовалось сразу, что с этими личностями простому человеку лучше на одной дорожке не встречаться. Так, на всякий случай. Уж больно ясно стало видно, насколько опаснее они даже самых плохих в мире людей!
Мгновение – и всё снова стихло.

- Ну что, - довольно спросил Макс свою безмолвную свиту, - поиграем в кубики перед началом?
И опять не получил ни слова в ответ – он читал ответы по глазам.
Сейчас, как впрочем, и обычно, Максу чужие речи и нужны-то не были. Он упивался собственным голосом и, за редким исключением, не желал больше слышать никого.
- Кубики! – щёлкнул пальцами Макс.
И тут же в руках одной из фигур, удивительно похожей лицом на злобную черепаху, оказалась шкатулка. Расписные бока светились инкрустированным золотом, по краям переливались изумруды, а на крышке сверкал и искрился чудесный орнамент из прозрачных и чёрных бриллиантов.
Фигура сделала несколько шагов и преданно вложила шкатулку в ладони Макса. И он сразу её открыл.
Внутри оказалась какая-то бездонная чернеющая пустота. По крайней мере, на первый взгляд постороннего зрителя. Но эта чернота не была пустотой. Просто кубики – миллион волшебных кубиков темнее самой тьмы, были уложены в маленькой шкатулке. И когда Макс, играя, подбросил их вверх, отдельные кубики выплеснулись из вздыбившейся волны и на мгновение сверкнули своими точными гранями.
Макс, как умелый, самый умелый жонглёр!, поймал все кубики обратно в шкатулку. С его ловкостью он не опасался падения, но другому играть с такими игрушками он бы не посоветовал. Уронить хоть один из них означало полный конец, в том числе и самого игрока. Кубики рассыпала только Смерть, запертая в шестой башне. Она знала место для каждого из них. Но её-то пока Макс выпускать не хотел.
Скучно ведь просто так взять и выпустить красавицу Смерть! Рутина, никакого интереса тогда не будет от её секундного полёта! Словно она тут самая главная. Конечно, она тоже была Максом, самой пресной его частью из всех, и поэтому он всегда немного тормозил перед её выходом. Как сидящему на всех стульях сразу, он был рад и этим своим, сеющим за собой кости вместо зёрен, крыльям, но не собирался их менять на всё… Зачем?
Поэтому и сейчас он что-то сдвинул в шкатулке, открывая её вторую, закрытую, часть. На секунду ослепил всех бездонный свет, пока он доставал из второго миллиона, но уже прозрачных светящихся кубиков, один. И снова вернулся к тьме.
Это была удивительно странная шкатулка! Каждая половина занимала всё её пространство и не было в ней никаких разделений и перегородок. Максу достаточно было только щёлкнуть каким-то механизмом, как содержимое сдвигалось в глухую правую или левую стенку, и менялось. Сейчас Макс щёлкнул дважды.
Он держал двумя пальцами взятый кубик и, казалось, в руке у него искрит кусочек солнца.
- Вот он! – сказал Макс своей свите. – Один из миллиона!
И свита всё так же неподвижно и внимательно смотрела ему в лицо. Да, один из миллиона. Да, так нужно. Да, да, и ещё раз – да.
- Один из миллиона! – довольно повторил Макс, прямо упиваясь этим фактом.
Вот он – самый великий розыгрыш, самая большая жизненная лотерея! Один – на тьму! А!? Каково? Кому выпадет счастливая фишка и выпадет ли вообще? Шанс ведь так мал… Но ведь он есть! Кто сказал, что нет шанса? Пока не показалась перед носом сама Смерть, пока не помахала в привете своей костлявой рукой, пока не сказала всем своё: «Здравствуйте!» разве кто лишает осуждённого права выбора? Права на удачу, права на надежду, пока есть ещё во что верить и на что надеяться…
Один маленький кубик для одной руки избранника. Не светлого избранника, потому что не спасённому даётся шанс спастись, а уже тонущему во тьме. И не совсем чёрного избранника, иначе его дырявые пальцы не смогут даже схватить коварный кубик, а не то, чтобы подержать хоть какое-то время. Избранника, внутри гнилой цепи которого ещё сохранилось крепкое звено… И в зависимости от крепости и силы этого звена, в зависимости от давно ушедшего прошлого, дающегося в помощь настоящему, определится и сила кубика.
Что сможет его неожиданный владелец, если сумеет взять его? Спасти ли себя одного? Или подать руку ближним своим? Или хватит наглости кликнуть ещё и кого-нибудь из дальних? Или, уж совершеннейшее зазнайство, ему покажется, что он вытянет всех!?
В какой мере избранник захочет стать Дьяволом, ибо возьмёт не ему принадлежащее и не собой оплаченное? Амплитуда велика – от маленького-маленького чертёнка до владыки людей Сатаны! Сатаны, покупающей человеческие души, ведь только человеку они и нужны, если нужны. У Макса же их берут не спрашивая и уничтожают не жалея, не заботясь ни о чём. Своё – оно всегда своё, даже когда не своё.
Ну так кто украдет и сможет ли украсть у Макса не себе принадлежавшее имя, ведь Макс ничего никому никогда не дает сам? Кто станет и станет ли Сатаной, чтобы попробовать выкупить у Макса обречённых на заклание? Кто заменит и заменит ли приготовленные уже жертвы? Найдётся и найдётся ли среди людей человек, готовый отдать свою жизнь за всех?
Ведь если избранник переоценит свои возможности и замахнётся на кусок не для своих зубов, то и падать ему с выбранной высоты вниз головой вместе с теми, кого он выбрал… Свет – к свету, а чёрное – к чёрному. Риск, конечно, очень благородное дело, но очень и очень опасное!

Макс ещё немного полюбовался этой искоркой света в своих пальцах и бросил его в шкатулку. А затем быстро-быстро перемешал кубики и хлопнул крышкой.
- Ну так, - сказал после этого Макс, - кому улыбнётся удача?.. А?
И свита всё так же недвижимо и преданно глядела на него и молчала. Чтобы выразить своё согласие с хозяином, ей не нужны были слова.

Макс огляделся. Брошенные им совсем не здесь плащ и маска уже аккуратно лежали на стуле. А это значило, что дела его все сделаны и пора уходить. Такова была работа – дома посидеть не приходилось. Теперь, пока Макс не закончит свою разнарядку, он сюда не вернётся. И башня номер один, самая чудесная башня в замке, будет всё это время ждать его возвращения!
Макс подошёл к зеркалу и нажал на красную кнопку у его основания.
- Улетаю. – не оборачиваясь, сказал Макс свите. – Уйдёт кубик – приготовлю ещё одну закуску к празднику – и тогда жду ваши лица!

И захохотал.
.

ЧАСТЬ II.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МАКСА

глава 1.

Где-то в наше с вами время, не раньше и не позже, среди обычных людей в какой-то семье родился на свет Сатана. Ему не понадобилось для этого ничего сверхъестественного, кроме обычных мужчины и женщины. Так уж было заведено в то время: боги рождались только от жён, без мужей. У мужчин вызывало отвращение их семя и жена, познавшая мужа, уже была слишком не чиста в их глазах. Такая просто не имела права стать матерью бога.
Но её скверны, которую давал ей её супруг, как раз хватало, чтобы стать матерью Сатаны. И потому Сатана, пришедший к людям, а не к животным, родился, как рождаются все дети на Земле. Его рождению не предшествовали знамения и никакие астрологи и колдуны не ждали его появления. Сатана рождался не для славы и ему не было нужды предупреждать о своём появлении. Он родился, потому что это должно было произойти. И его никто не узнал.

Хотя он бы не был Сатаной, если бы не устроил тут же спектакль. Своих пророчеств и своей истории в мире людей у него ещё не было. Но разве это может стать помехой для Сатаны!? Были чужие истории и чужие пророчества и их можно было вполне подработать под себя.
Зачем сочинять что-то своё, когда легче его украсть?
И Сатана сделал так. Он родился мёртвым. Акушерки пытались спасти недоношенного чахлого ребёнка, который испустил дух чуть ли не в утробе матери. Увы, оживить его им уже не удалось.
Через полчаса констатировали его полную смерть. Мать, ещё не совсем пришедшую в себя, увезли в палату, ничего пока не сказав, а трупик отнесли в морг. Патологоанатом в тот момент был занят потрошением очередного умершего и Сатану положили на холодный алюминий свободного стола. Он был мертвее мёртвого, синюшно-жёлтый и уже начал остывать.
Так прошло полтора часа.
Наконец, доктор, а это была женщина, закончила со своим покойником. Она решила, что сейчас быстренько осмотрит младенца и затем пойдёт пить чай. И в это время… Она как раз поворачивался к умывальнику, как спиной почувствовала что-то неладное. Какое-то движение, что ли. Патологоанатомша быстро, даже слишком быстро обернулась и обомлела: мёртвый младенец на столе смотрел прямо ей в глаза. И взгляд его, совсем не мёртвый, был таким разумным, холодным, немного насмешливым, словно это не новорождённый, а хорошо поживший старик глядел на женщину.
Младенец, казалось, заметил движение докторши и вдруг засмеялся, чем на секунду привёл её в ещё больший ужас. Она не знала, что это Сатана смеётся над ней. Первый раз смеётся, только-только появившись среди людей. Смеётся над её испугом и растерянностью, смеётся над всей ситуацией в целом, потому что это было для него очень смешно – вот так, воскреснув из мёртвых, указать на себя. Докторша даже не успела что-либо сообразить, как смех младенца перешёл в плач, он начал двигать ручками и ножками и совсем незаметно превратился в самого обычного новорождённого.
- Живого привезли в морг!
Рядом с женщиной засуетились, выскочившие из подсобок, медсёстры.
Это могло стать таким скандалом! Если бы кто-нибудь об этом узнал.

Но не узнал никто. Сатану запеленали и поместили в палату. Думали даже, что он снова умрёт, такой странной была ситуация, но Сатана умирать больше не собирался. По-крайней мере пока.

Если не считать этого случая, в остальном Сатана ничем внешне не отличался от людей. Вот только он имел две души вместо обычной одной, но ведь этого никто увидеть бы не смог. Одна его душа привязывалась бантиком к его плечу, а вторая душа была, как у человека – внутри него. Без неё он просто не смог бы жить среди людей, не смог бы с ними общаться, не смог бы их выносить рядом слишком долго. Чтобы не стать раньше времени Сатаной – он же родился для игры, а не для жизни, - Сатана и принял человеческую душу. Это был не просто Сатана, это был человек-Сатана.
И ему очень нравилась его новая роль!

Счастливые родители очень быстро дали Сатане какое-то своё человеческое имя. Обычное, совсем некрасивое, морщился потом Сатана, но это было их право. Имена давали тогда всем абы как. Но этот ребёнок принёс и ещё одно имя с собой – самое настоящее, данное ему до рождения! Его звали Сатаной. Этим он тоже отличался от окружавших его людей. Но пока не пришёл его срок, он забыл его со своим первым человеческим плачем. А кроме него это имя не знал никто.

Детские годы маленького Сатаны прошли стороной от истории. В них не было ничего интересного. Он так же болел, как все дети, так же играл, так же не хотел учиться. Он ничем особо не интересовался и ничем не выделялся из всех.
Да и как он мог себя проявить, если на правой руке у него был браслет из тьмы, а на левой – браслет из света. И, по сути, имея для себя всё, он никуда не спешил и ни за чем не гнался. Куда спешить, зачем бежать, когда стоишь у конечной цели? – Пусть торопятся те, у кого впереди ещё видны дороги неизвестно куда. А тот, кто прошёл весь путь – уже не спешит.
Даже приключения обходили стороной скучные детские годы Сатаны. Один раз он опоздал на поезд, сошедший с рельс, другой раз чуть-чуть не попал под него, не хватило каких-то долей секунд, третий раз на него почему-то не упала огромная сосулька, скользнувшая по спине и рассыпавшаяся у его ног на красивые льдинки, четвёртый… Но всё это было очень не интересно, даже несерьёзно, потому что таких «чуть не…» было достаточно у всех и они ничего не решали ни в чьей жизни…
- Если что-то не произошло, - думал потом Сатана, - значит произойти и не могло. Выбора нет.

Неужели выбора нет!?

Почему-то он очень хотел, чтобы всё было определённым и не колебалось из стороны в сторону. Душа Сатаны в нём оказалась очень консервативной, а душа человека слишком апатичной и ленивой. И ни одна из них не любила выбирать. Так что в жизни Сатана хотел, чтобы выбора не было…
Но в мечтах! В мечтах Сатана только и жил. Какая в детстве у него была фантазия! Он сочинял сказки, как щёлкал орешки, одну за другой, одну за другой, он мечтал о несуществующих мирах и переживал нереальные чувства. Внешне холодная и спокойная, его душа находила в себе дьявольски темпераментную личность, от которой он просто млел. Она всё могла и всё имела! И жить Сатане в своих мечтах было гораздо интереснее, чем в жизни.

Как и многие дети, он оказался достаточно влюбчивым, но сильных чувств не испытал ни разу. Наверное потому, что и любовь считал всего лишь игрой, которую нельзя принимать серьёзно.
Ему нравились собственные полные противоположности – яркие, привлекательные, умные. Главное, умные! И выделяющиеся чем-нибудь из общей серой массы.
Тот, в кого Сатана влюблялся, обязательно должен был быть в чём-то лучше всех. Первым. Первым отличником, дарящим свои знания Сатане на контрольных, первым хулиганом, положившим свою силу к ногам Сатаны, первым вором, копящим свои несметные богатства исключительно для Сатаны… Только развратников не любил Сатана, ибо они глядят на всех сразу и меняют свой ум на похоть. У таких человеку-Сатане взять было нечего. Такими мог увлечься только кто-то один: или человек, или Сатана.
Именно первые из первых, считал Сатана, были только и достойны его любви. И, главное, его избранник должен был суметь по достоинству оценить привалившее ему счастье. Любовь Сатаны – это не любовь простого человека. Она стоит очень-очень дорого! И особенно дорого для тех, к кому его тянуло в душе…

Но, конечно, больше всего привлекал Сатану он сам. Наверное, именно это чувство заставляло его искать и не находить себя в других… Как он жаждал этой встречи, пока не помнил о себе ничего! Как мечтал о такой своей второй половине!
Умный, коварный, смеющийся над дураками, которых Сатана презирал, беспринципный, потому что, в основном, человеческие принципы своим идиотизмом его раздражали, видящий все недостатки и способный использовать их для собственного развлечения!..
Какого яркого, какого привлекательного персонажа по имени Дьявол создали люди для собственного устрашения!
Они ничего не понимали в добре, поэтому их герои оказывались пресны и неинтересны для Сатаны, но зло они чуяли прямо всем нутром!
И тот, кому они отдали корону в своей стране смерти, получился, уж Сатана и не знал как, самым чудесным сказочным принцем в мире.
Сатана любил сказки. И когда пришла его юность, он выбрал для себя Сатану.

В то незабвенное время как раз была весна. Земля уже прогрелась и первые светло-зелёные листочки появились на деревьях. Одним солнечным утром Сатане вдруг представился человеческий Дьявол. Он почувствовал, какое это счастье стать его второй половиной! Да разве кто из людей может с ним сравниться!? Нет! Идеальнее Сатаны для любви, если он, конечно, Сатана для других, а не для тебя самого, не найдётся в мире никого!
- Я хочу вступить с ним в брак! – сказал тогда Сатана сам себе и тут же всё перевернулось в его душе.
По чувствам его как пронёсся многотонный каток. После этого стоило ему заинтересоваться хоть кем-нибудь сильнее обычной доброжелательности, как зрение его менялось и он начинал видеть своего избранника в виде странной карикатуры с выпячиванием всех его слабостей и недостатков. Ничего уже нельзя было скрыть от него. Словно кто-то вставал между ним и его кумиром и шептал без слов:
- Посмотри! Это же ничтожество! Как он глуп, как слаб, как полон комплексов и идиотской дури! Да это не герой и не любовник, это просто моральный урод! Он ничего не может. Его первое место – это только его медвежье умение ходить по всем головам. И по твоей тоже. Да и не первый он вовсе… Разве такой тебе пара?..
И кого бы Сатана уже себе не выбрал, результат оказывался один и тот же – он уступал. Тому, кто был внутри него, ведь его – несуществующего, победить не мог ни один живой человек!
.

глава 2.

Когда Сатане исполнилось 25 лет, к нему во сне пришёл бог и спустился с ним в громадный провал.
Он захотел проверить Сатану и стал искушать его видениями.
- Смотри! – сказал бог. – Всего этого не будет, если в сердце твоём останется жалость!
И Сатана увидел геенну огненную. Полную до краёв вопящими, мучающимися, льющими кровавые слёзы людьми.
И среди них были старики и дети, мужчины и женщины, богатые и бедные, злые и добрые, удачливые и прожившие жизнь в постоянных лишениях…
Никого не щадило адское пламя, медленно, но неуклонно пожирающее их исстрадавшиеся души.
- Помогите! – кричали эти несчастные.
Но некому было помочь им.
И маленькие мальчики и девочки протягивали вверх свои сожжённые беспалые ладони в надежде, что кто-нибудь откликнется на их мольбу и уменьшит страдания.
И обезумевшие от горя родители хватали на руки своих дочерей и сыновей, пытаясь хоть немного защитить их тела от огня.
Но даже убить их они уже не могли, чтобы уменьшить боль, ибо стала вдруг ускользать смерть от человека.
Медленно, в невыносимых мучениях превращалась в ничто человеческая плоть, чтобы уже не возродиться никогда.
И не оказалось жалости в сердце Сатаны, когда он глядел на обречённых людей.
Холодно и безразлично стучало оно в его груди.
И не соблазнился он желанием пощадить их.

Тогда снова схватил Сатану бог и спустился с ним ещё ниже.
- Смотри! – сказал бог. – Всё это станет твоим, если в сердце твоём останется любовь!
И увидел Сатана удивительно прекрасных юношей и девушек. Красота их затмевала солнце, движения были грациозны, глаза блестели от страсти, тела манили к себе, обещая невыразимое наслаждение, а души их были чисты, как капли прозрачной воды.
Каждый из них был шедевром создания, единением холода и огня, покоя и энергии, все стихии смешались в их взглядах и улыбки сводили с ума.
И не было в этой феерии ничего фальшивого.
Но не загорелась любовь в сердце Сатаны, когда он глядел на этих людей.
Безразлично и холодно стучало оно в его груди.
И не соблазнился он желанием оставить их для себя.

Тогда взметнулся с места бог и низвергнулся с Сатаной на самое дно провала.
- Смотри! – сказал бог. – Всё это будет твоим, если в сердце твоём останется жизнь!
И увидел Сатана сияющий ярче солнца трон, стоящий выше всех тронов.
И не было над ним ничего, кроме чёрной бездонной пустоты…
И вокруг трона склонились ниц светящиеся фигуры.
Нечеловеческие фигуры.
Страшные в своей силе и могуществе.
И стояли за теми фигурами на коленях вокруг трона люди, толпы людей, миллионы миллионов людей.
И каждый из них стоял на коленях перед этим троном.
И не было ничего и никого, что бы не преклонилось перед ним – ни среди живых, ни среди неживых.
Ничто из сущего не способно было устоять рядом с троном – такой это был трон.
Но не дрогнуло сердце Сатаны при виде этого трона.
Как мертвец, неподвижно и мёртво стоял он среди преклонённой тьмы.
И холодно и безразлично смотрел на сияющую перед ним славу.
И не соблазнился Сатана желанием взять её себе.

Тогда перестал искушать его бог видениями своими.
- Ты худший из худших! – сказал бог Сатане. – И потому ты достоин своей чёрной клубящейся бездны!
И оставил бог Сатану.
.

глава 3.

Сатана проснулся в тот день, вспомнил, что видел, и смутилась безмерно его человеческая душа от увиденного. И никак не мог он понять свой выбор, потому что сжималось его сердце от мысли о страданиях осуждённых на казнь и не мог он бросить их без помощи своей, и манила его к себе красота и жизнь невиданно прекрасных людей и жаждал он любви их, и восхищал и притягивал его к себе трон, сияющий ярче солнца. И хотел Сатана, чтобы он стал его троном.
Но вторая его душа – душа нечеловека, с сочувственной насмешкой ответила на его желания.
- Зря ты мечешься. – сказал Сатана сам себе. – Потому что ты болен, у тебя помрачён рассудок, а ты не чувствуешь этого. Ты берёшь на себя ношу не по силам своим, ты видишь в людях то, что в них нет и в помине, ты хочешь того, что никогда не может быть! Твой слух испорчен, твои глаза слепы, твоё сердце путает день с ночью. Тебя нужно лечить, а ты всё рвёшься куда-то, как здоровый!
Очнись! Твои порывы вызывают смех у тех, кого ты жалеешь. И ты у них – притча во языцах и объект для презрения и насмешек.
Вот ты всё смешал в кучу и не способен отделить зёрна от плевел: рай у тебя наполнен обитателями ада, а сияющий трон установлен на куче гниющего мусора!
Посмотри, кого ты жалеешь, кого хочешь спасти!? – Того, кому ты не нужен! Того, кто кидает в тебя камни! Того, кто никогда тебя никогда не услышит!
- Не веришь? – спрашивал Сатана у самого себя. – Так проверь! Зачем мне говорить то, что ты не хочешь знать? Зачем мне тебя убеждать, если ты отвергаешь веру? Ты отвергаешь сам себя, но я дам тебе всё, кроме силы, потому что сила – орудие смерти и идя в другую сторону хранители жизни её с собой не берут.
Вот ты сейчас – хранитель жизни. Возьми свой свет и рискни. И ты сейчас хранитель смерти. Знай, что тебя всегда ждёт спасительная тьма.
Ведь если не сможешь зажечь в сердцах людей веру в себя, а не только люди у тебя обречены на смерть, когда оставляет их бог, но и боги в твоём мире умирают без веры в себя людей рядом с собой, значит станешь тем Единственным, кто от неё не зависит – самим собой. Тем, кто не верит ни в кого, кроме себя и чьё присутствие – одно лишь присутствие рядом! – является самым страшным приговором для всех и всего.
Ведь в своих разочарованиях, замыкаясь в себе всё больше и больше, ты и не заметишь, как белое сменится чёрным и реальность, такая очевиднейшая реальность, превратится в иллюзию, в мечту о самой себе, которой на самом деле нет! Мечтатели ведь тем и хороши, Сатана, что не видят стену, пока не упрутся в неё лбом. А ты и сейчас живёшь почти в одних мечтах…
Так дерзай, Сатана, самый большой мечтатель в мире, в слепом порыве за своей ничего никогда не видящей человеческой душой!.. И тогда ты на ощупь найдёшь и свою цель, которую от тебя никто никогда не прятал. И своими чуткими незрячими пальцами ты создашь последнюю главу в своей увлекательной игре, узнав во что превращается мир, который не принимает Сатану, пожелавшего стать богом!

- Не много бы я дал за этот мир, - усмехался Сатана сам себе и всё внутри его души с бантиком начинало клокотать от смеха, - ибо он поставлен на самую шаткую грань! Да, спасти этот мир может только то, что не сделает никакая сила – вера в своего бога! И в какого бога – в самого ненастоящего из всех богов, не способного верить и доброго только, когда увлечён своей игрой, если в этой игре важна доброта! И только этой верой, самой смешной верой для самолюбивого человечества, верой в Сатану, оно и сможет спастись. Верой в того, кто не имеет для этого сияющего места ничего – ни голоса, чтобы его слушать, ни вида, чтобы на него смотреть, ни желания походить хоть немного на этот великий человеческий идеал, потому что рождён на шаг выше… Ибо, как нет равенства у людей, так нет равенства там, где их нет. И там на страже жизни безоговорочно поставлен тот, кто способен защитить её всегда и всюду от всех её жизненных проблем.
А когда тебе надоест играть в бога, когда ты устанешь без конца разочаровываться и, наконец, поймёшь, что жизнь из мёртвого сучка не пускает корни, тогда только и оценишь мой выбор и согласишься с моими путями.
И тогда перестанет смущать тебя твоя человеческая душа!

Ибо выбора нет ни у кого!
.

глава 4.

Послушал Сатана сам себя, послушал, сел на камень и стал думать. И ничего путного у него из его дум не получалось. Не мысли ему приходили в голову, а мечты, и не жизнь он представлял, а сказки о жизни. Тогда он просто махнул рукой на все свои размышления. У него же было две души! И каждая тянула в свою сторону, не уступая другой ни пяди.
Не оказалось мира в душе у Сатаны и тогда он решил пойти вслед собственному вызову. Он взял всё, что дал ему его нечеловеческий дух, всё, кроме силы, кроме способности убеждать другого собственным явным превосходством, и целиком обратился к обречённым людям.
Сатана, конечно, почувствовал, как начала подхихикивать его коварная холодная половина, как растянула она губы в усмешке и с каким наслаждением начала подсовывать кому ни попало сияющий кубик прямо под нос. И тут же отнимать. Успеет или не успеет схватить его избранный бедняга за отведённый короткий срок? Ощутит или не ощутит, как перед ним, застрявшим уже по уши в трясине, проплывёт спасительный плот?
- На! – смеялся Сатана через свою упрямую человечность, протягивая шест утопающему в руку. – Держи! Только сожми пальцы! Ну что же ты?.. Не видишь? Не слышишь меня?.. Ай-яй-яй! Я же здесь, рядом!
Но было здесь одно маленькое «но». Если одна половина Сатаны веселилась, второй его половине было совсем не до смеха. Надо сказать умирающие уже не рассчитывают своих ударов. И если шест они не замечали в упор, то человек, его держащий, оказывался им по силам. И главной целью для них становилось одно: схватить за руки своего спасителя, взобраться на шею, встать на его голову – утопить, но только бы самому хоть ещё секунду подышать живительным воздухом…
- Выбора нет! – говорил человек-Сатана себе в утешение. – То, что не может произойти, не произойдёт никогда! Есть только свобода мечтать о недостижимом. И эта свобода – всего лишь первый шаг к смерти!

Но неужели и в самом деле нет выбора!?

И он, хоть и чувствовал правоту своих слов, решил их лучше проверить на практике. Чтобы не осталось у него самого никакой свободы…

У двадцатипятилетнего Сатаны не было опыта спасения людей. Он жить-то не умел, потому что всё время тяготился своей жизнью, и не знал как себя поскорее от неё спасти, а тут спасать людей от смерти…
Но зато Сатана имел на руках историю человеческих богов. А так как он собирался играть сейчас чужую роль, он счёл, что именно их позаимствованный путь позволит ему без проблем достичь результата в разыгрываемой пьесе.
И, конечно, Сатана даже как человек был не настолько дураком, чтобы относиться серьёзно к своей новой роли. Он просто играл в бога, но не превращался в него. Так что ожидать от Сатаны каких-то божественных подвигов было бы глупо – он брал только то, что было ему выгодно да и то на свой лад. Игра – есть игра… Зачем ему чужое место, когда есть своё?

Итак, для начала, Сатана сел за стол и тут же написал себе религию. Ведь бог без религии – это не бог. И так ему понравилась собственная религия, что и словами не передать! Он так обрадовался! Так был счастлив своему достижению! Да будь Сатана богом, он бы создал мир только по своей вере – такая она оказалась идеальная…
Вообще-то он восхищался собой всегда и во всём – это было его обычное состояние, но эта религия привела его в экстаз!
- Чудесно! – завопил Сатана и тут же побежал за чужим одобрением.
Без похвалы здесь ну никак было не обойтись.
- Посмотрите, какой я бог! – если бы догадался, то, конечно, говорил бы всем Сатана. – Всем богам – бог! Что я сделал! Как я смог! Да я просто молодец! Вот! Вот! Я знаю ответы на все ваши вопросы, даже на те, на какие не ответили ваши боги! А ведь по большему счёту я даже и не они!
- Хотя, если честно, - мог бы потом добавить он, - мне настолько чихать на вас и на ваши проблемы, что даже словами не передать! Но при всём моём этом равнодушии я написал для вас такую чудесную религию! И поэтому вы должны сейчас же это оценить!

Выбежал Сатана на перекрёсток, полный народа, и задумался. К кому идти-то? К кому обратиться? Он же не выносил толпу – он в ней просто не видел никого.
И тогда он вспомнил об учениках. У человеческих богов всегда были ученики! Они обращались к разным людям и те начинали верить в них.
- Точно! – сказал тогда Сатана. – Надо найти кого-нибудь и он сам, вместо меня, начнёт бегать с моей религией. Так я убиваю сразу двух зайцев! И не общаюсь с людьми, ведь достаточно найти и потратить силы только на одного!, на моё большое счастье, и стригу купоны.
Сатане вообще-то не нужны были ученики. У него был свой, сатанинский, подход к учёбе и к собственному месту учителя. Самое большое, чем он готов был пожертвовать ради другого, это считанными минутами своего времени, необходимыми, чтобы сунуть избраннику знания. Написанные им самим в потрёпанной тетрадке. Его избранник должен был всё понять без всяких объяснений и приглашений.
- К сожалению, я не бог. – говорил Сатана. – И меня бы очень утомило твоё присутствие рядом со мной. Ты мне не нужен. Но я же тебя выбрал! Поэтому ты и сам должен догадаться, для чего бог выбирает себе учеников! И вовсе не для того, чтобы разговаривать с ним о своей вере на кухне. Помоги мне, потому что я не могу и не привык говорить много, и я, как смогу, по твоей вере в меня, помогу тебе. Так что, вот – религия, вот – в ней бог, вот – весь мир у твоих ног! Дерзай! Но не лезь ко мне со своим божественным. Я же всё-таки Сатана, а не бог. И не способен долго терпеть разговоры не о себе…

Итак, Сатана выбрал себе путь и огляделся, внимательно посмотрев на тех, кто оказался перед его глазами. Долго копаться в сусеках он явно не собирался, людей различал плохо и разницы в них особой не видел. У него были свои общие приметы. Но по ним он тут же нашёл, кого хотел. О, это оказался изумительный человек! Сразу было видно, насколько он лучше окружающих! По крайней мере, видно было, что он так считает. Он хотел быть первым из первых, он был по-своему умён, он был хорош собой и верил в себя и, главное, это тоже было видно. Сатана не любил тех, кого надо было долго разглядывать.
- На! – сказал тогда он своему ученику. – Прочитай!
И тот только развёл руками.
- Пошёл ты на … - ответил он Сатане не очень вежливо, потому что своим предложением он задел его, тщательно скрываемое, самое больное место.
Оказалось, этот избранник вообще не умел читать. А раз так, на Сатану тут же обрушилась целая лавина ругательств и проклятий. Конечно, если этого невежу успокоить, доказав, что Сатана не хотел его задеть, да ещё поучив грамоте… Но это было так долго! Проще было поискать себе другого ученика, тем более что у Сатаны оказалась очень хорошая память на обиды. Он тут пришёл, открыв душу, а его встречают с помойным ведром…
- Встреться мне как-нибудь на узкой дорожке, - злопамятно решил Сатана, – когда я, наконец, перестану быть богом! Я тебе покажу, как умею ругаться я!
Но пока Сатана только нашёл себе другого ученика.

Он был похож на первого, как близнец, как рождённый и воспитанный в одной связке, и при этом имел диплом об образовании! Чудо! И этот диплом висел у него на самом видном месте в самом красном углу.
- Ну, - подумал Сатана, - такой точно поймёт.
И сказал ему:
- На! Значит, эта тетрадь – тебе!
Сунул её ему в руку, а сам с опаской отступил, чтобы тот, не дай бог!, не сел ему на шею со своими вопросами.

Ах, и какой опять просчёт! И снова не тут-то было! Хоть этот избранник и разбирал кое-как буквы, но никак не мог забыть, каких трудов ему стоила его грамотность. Вспоминая те сто потов, сошедших с него во время учёбы, грамотей совершенно не собирался уподобляться тем, кто эти поты не испробовал на себе. Такой геройский подвиг надо было всем ценить не меньше, чем Сатана ценил свою религию. А может быть даже и больше, ведь, в отличие от Сатаны, своим чтением ученик сей никого не спасал. Но брал за него дорого. Ой, как дорого!
Поэтому, даже не взглянув под обложку, он сказал Сатане тоном, с которым невозможно было спорить:
- Рубль. – сказал его ученик. – Рубль – и я открою и, так и быть, прочту, твою тетрадь.
Сатана так и опешил. Мало того, что он тут вообще разговаривает с людьми, пытаясь помочь им, так он, оказывается, ещё и должен им приплатить за то, чтобы они согласились быть спасёнными. Ты посмотри, какое сокровище! Торгуется ещё.
- Попадись ты мне ещё как-нибудь за прилавком, когда я перестану быть богом, – подумал тогда Сатана раздражённо, – посмотрим, какие суммы я тебе сам назначу.
Забрал свою злосчастную тетрадь и тут же поспешил поискать себе другого избранника.

Третий его ученик был так же похож на первых двух, как капли воды. Он умел читать и писать, кстати, не делая из своего умения проблему. И кроме того имел в кармане деньги!
- И поэтому, - понадеялся Сатана, - если они у него уже есть, он не станет требовать их у меня!
Сатана готов был предложить свою религию людям – слишком уж затронула его эта игра. Но вообще-то он не любил делиться ничем своим ни с кем. Религия – религией, а деньги – деньгами… Сатана уступал только то, что ему казалось не нужным.
- В моих руках, - думал Сатана, - то, что принадлежит богу. Толку мне от этого никакого – слава его мне ни к чему, люди тоже. Кроме игрового азарта ничего я не получаю от того, что пытаюсь заставить людей обрести веру. Но платить за то, чтобы эту веру ещё кто-то взял… Это, пожалуй, слишком. Такой ученик мне не нужен.

Поэтому Сатана нашёл себе избранника побогаче и отнёс ему свою тетрадь.
- Рубль. – сказал ему Сатана, ибо был самым лучшим в мире учеником, мгновенно перенимая от других всё самое полезное для себя. – Рубль – и это будет твоим!
И он решил, что это была очень и очень умеренная плата.
Сатана, конечно, рассчитывал на бурную радость от своего подарка. Хоть часть божественного света должно было упасть и на него от почитателей его бога. Он же нашёл его! Он – Сатана, и никто другой! Ни человек, ни боги не дали людям того, что даёт сейчас он! На последней черте протягивает руку тем, у кого нет уже никаких шансов. И не одному – всем, если захотят, не считая обязательных единичных последних опоздавших в бегущей к спасению толпе – обязательной плате проснувшейся смерти, которых даже ему спасти было не под силу! Потому что он – Сатана, не привык мелочиться и раздавать по счёту. В отличие от бога он меряет полной чашей, не приглядываясь к тому, кто хорош, а кто плох, кто достоин, а кто безнадёжен. На то он и Сатана, что ему всё – по фигу.
И вот с таким широким порывом он обратился к своему богатому ученику в надежде, что тот сможет увидеть цену его помощи и цену своих денег. И опять просчитался!
Его избранник от его слов вдруг посерел, посинел, как мертвец. У него чуть не сделался инфаркт! Он был так возмущён, что на целую минуту просто потерял дар речи. Но, потом, правда, заговорил. И сказал Сатане так:
- Деньги – к деньгам! – сказал третий ученик. – И копейка бережёт рубль!
Сатана удивился: он же пришёл к нему совсем с другим. Но этот злосчастный рубль стал вдруг камнем преткновения в их начавшейся беседе.
- Кесарю – кесарево, - продолжал богач, - а богу – богово! Если ты нищий, то так сразу и говори! А не подкладывай для этого свои потрёпанные бумажки!
И что бы потом Сатана не говорил о своей религии, ученик видел в его словах только затребованный с него кредит. Какие там вообще боги, когда к тебе лезут в карман! Ведь настоящим человеческим богам нужны только человеческие души. И за них они сами платят поверившему в них человеку.
Вот так.
Но Сатана не был нищим и человеческие души ему нужны тоже не были. И он был ещё умным и самым догадливым в мире. Поэтому из своего разговора, буквально с двух прозвучавших слов – больше ему и не надо было, он сразу понял, что запросил слишком мало. Люди не ценят то, что стоит дёшево. Хорошие вещи стоят дорого, чем лучше и нужнее вещь, тем она дороже!
Тогда Сатана сел, почесал лоб и немного посчитал. Какую ему нужно вывести сумму, чтобы никто уже не смог спутать цену с милостыней?.. Он же был лучшим счетоводом на свете!
Сатана посмотрел налево, посмотрел направо, взглянул вперёд и обернулся назад – и не увидел никого, кто бы обладал нужным ему капиталом. Обращаться оказалось больше не к кому…
- Ладно. – сказал тогда Сатана. – С учениками ничего не вышло. Видимо, это тяжкая ноша человеческих богов – тащить на себе своих последователей. Сатане же такое богатство ни к чему. Даже в игре.
И загадочно добавил он для этого своего избранника:
- Чувствую, скоро узнаешь и ты, сколько стоит твоя душа!

Тогда решил Сатана пойти другим путём, ибо этот путь закрылся для него.

Знал он, что оставались ещё у людей свои религии со своими пророчествами и их тоже можно было попытаться использовать! Чтобы через них указать на себя…
Конечно, у Сатаны все пророчества ставились с ног на голову, чтобы они прославляли только его, даже прославляя его бога, а не неведомо кем освящённого человека, и несли выгоду только ему в его человеческом геройстве духа, а не каким-нибудь посторонним церквям, и чтобы власть поворачивалась в его – Сатаны, сторону, а не светила на ненужные ему народы, которые он не знал и знать не хотел.
И посмотрел Сатана вокруг и увидел у своих ног первый порог первой церкви.
- Сойдёт. – сказал он сам себе, потому что терпеть не мог далеко ходить.
И сразу же вошёл внутрь.
Там шла служба, и на Сатану это произвело впечатление. Значит здесь, по идее, стоят рядом с богом! И поэтому наверняка почувствуют его появление своим сердцем!.
- Вот! – сказал он тогда там между славословий. – Это – вам. Привет из прошлого. Прочитайте – и приходите с подарками! Я ведь вам не почтальон, да и отметим, заодно, находку! Но услышала его эта первая дама и вдруг разразилась хохотом.
- Ха-ха-ха! – самодовольно заявила она. – Вы только посмотрите на него! На этого невоспитанного невежу! Он, кажется, думает, что больше меня – красавицы, стоящей на всех континентах и упирающейся макушкой в само небо! Да передо мной склонялись цари и не такие, как ты, пропащая и никчемная душа! От кого ты тут пришёл – мы таких не ждали и не ждём! Вали отсюда! Подарков захотел, ишь ты….
Сатана даже оглох от её воплей, так она раскричалась. Выхватил он у неё свою тетрадку и бросился прочь. И бежал, пока не затихли вдали её крики.
- Ну и ну. – сказал тогда Сатана. – Видимо, я был слишком добр.
Бесплатную доброту церкви не ценят.

И тут как раз увидел Сатана, что вывела его кривая к двери второй церкви. Малость обшарпанной и запущенной, потому что редко уже кто заходил внутрь.
- Вот здесь, пожалуй, живёт не такая гордячка. – обрадовался Сатана.
И вошёл, как всегда без стука и не дожидаясь приглашений.
Остановился он на пороге и позвал:
- Эй! Внутри! Я к вам! Берите, прочитайте! Если не возьмёте – ничего не спасёт вас от кладбища и самой страшной смерти!
Но тишина царила в глубине той церкви. Старая в ней обитала дама, очень старая, оглохшая от лет своих, и ослепшая. Да и в голове у неё давно порядка не стало – сама себя не понимала. Что-то ещё бормотала под нос, а что и зачем даже и не пыталась разобрать. Просто знала, что надо, а то услышат собратки её молчание и отпразднуют её долгожданную кончину.
- Не дождётесь… - думала эта старая дама.
И продолжала перебирать слова, больше ничем вокруг не интересуясь.
Постоял-постоял Сатана на пустынном пороге, пытаясь разглядеть в темноте хоть кого-нибудь, спешащего ему навстречу, и никого не дождался.
- Ну и чёрт с тобой. – разозлился он тогда. – Думаешь, если не заметишь меня, так, значит, меня здесь и не было? Попробуй только потом сказать, что я не приходил!
И плюнул Сатана на её порог.

Пошёл Сатана дальше и задумался. Увидел он, что умерло для всех церквей прошлое. Постарели они все, возгордились, сами себя проповедают и больше ни на что не хотят смотреть. И потому не видят они уже бога в своих древних пророчествах. Не нужны им уже пророчества, потому что считают, что всё давно у себя нашли и потому искать им больше нечего.
Стали для них древние слова сродни песен, а сами они, как песнопевцы на сцене. Поют, следят за мелодией и жаждут лишь аплодисментов за своё исполнение. Словно для того только пророчества и были созданы, чтобы услаждать слух скучающей публике.
- Ушёл бог из всех церквей. – сказал Сатана сам себе. – Не оставил в них и следа. И забрал с собой свои слова, так что не отзываются они уже в человеческих сердцах.
Так что бессмысленно стало Сатане идти вслед стёртым дорогам и передумал он топтаться у запертых дверей. Но решил он напоследок создать свой путь со своим пророчеством, как делали до него у людей боги, чтобы увидели они его и поняли, кто он и чью роль играет.
И выбрал для этого спектакля Сатана третью церковь – самую спесивую и гордую. Решил он, что такой замечательный характер, которым он восхитился, выделяет её из всех. И даёт ей право стать первой.
- Умерло прошлое. – сказал Сатана. – Но живо будущее и настоящее. Может, в них заметит церковь бога?
И создал Сатана пророчество и послал впереди себя. Небольшое Сатанинское пророчество создал он, с чисто человеческим отношением. Ведь незачем ему было пугать людей страшилками, потому что он сам был само зло. Но отметил он нехороший коротенький путь и в конце приписал.
- Недолго ждать, потому что я ждать не люблю. – так написал он. – Поверите – и минует вас участь, о которой я написал здесь. Чем меньше веры, тем больше схожести!
Потому что никак не мог принять Сатана то, что выбора нет.
И исполнилось его пророчество на две трети. И тогда он открыл дверь выбранной церкви.
- Привет! – сказал радостно Сатана. – Это я! Вы, наверное, меня уже ждали! И я пришёл, принёс вам в подарок свою веру и своего бога! А за это жду от вас славы, власти и денег! Несите мне всё это поскорее, а то я очень спешу!..
Но не успел он договорить, как третья дама прервала его громким визгом и ещё более громкими ругательствами.
- … Это что ещё такое! – завопила она. – Ты …! Что за наглость лезть ко мне без спроса! Какие ещё пророчества, … , какая вера, какой бог … !? Бог мне твой паршивый не нужен, у меня свой есть – настоящий, а не из твоих потрёпанных тетрадок! И вера у меня есть своя, чихала я на остальные! И пророчества твои вовсе не пророчества! Где это видано, чтобы настоящие пророчества исполнялись через раз!! Пошёл вон! – визжала третья дама и брызгала своей слюной на два метра вокруг.
И не имело для неё значение пророчество Сатаны, хоть и было оно основано на смерти, ибо любил Сатана смерть в людях больше их жизни. Не испугалась она своего гостя даже через тела убитых своих, не почтила его хотя бы из страха, не преклонилась перед его мрачным живущим будущим и горьким настоящим. Мало ей показалось трупов. Слишком мало для её уважения и внимания.
- Ладно, - пробурчал Сатана, - жаль, что ты не видишь, что вижу я в своём пророчестве. Как близко ты прошла от этой мечты! Чуть-чуть лишнего оказалось в твоей вере, надо было как раз поубавить для будущего. Но чего не произошло, того не могло и быть. Выбора нет! Пусть! Ибо скоро настанет время самой великой жатвы – как раз по тебе! И ты тогда попробуй не поверить в меня!.. И ты тогда попробуй уйти от косы моих жнецов хоть на шаг! Чтобы избежать моего главного пророчества, которого я, пусть через твоих богов – не всё ли равно с чьим именем мне с людьми играть в мои игры!, но никогда от них не скрывал. Вот тогда и поговорим!
А сейчас…
И понял Сатана, что обращаясь к человеческим церквям нельзя терять свою целостность. Уж если ты Сатана, значит им только и будь. Не хотят церкви знакомиться ни с кем наполовину. Слишком они хороши для поверхностных приветствий.
И поспешил Сатана захлопнуть дверь третьей дамы, чтобы она и его не испачкала слюной в своей ярости.

Потом пожал он плечами и сказал себе, что жалость – это не то чувство, которым руководствуются при общении с людьми. Не нужна им ничья жалость. И вера уже давно не нужна им. Не верят они даже в собственную веру, какая ещё осталась у них. А верят они только в самих себя и в свои силы.
- Теперь, - сказал Сатана, - не помогут человеку его слёзы и его молитвы, потому что основаны они на пустом месте… И вера им их не поможет, потому что в какую одёжку человек не вырядится, результат получается один и тот же. И не боги ему нужны, а слуги, и плачет он только, чтобы получить желаемое… Но это уже мои права и их я никому не отдаю даже на время.
- Ладно. – махнул рукой Сатана. – Не нужно – и не надо. Встретимся ещё, когда я закончу играть, на узкой дорожке…
И вычеркнул веру и жалость из своей игры в бога.

Отошёл Сатана от бесполезных для себя церквей и задумался. К кому ещё обратиться, куда пойти, с кем поиграть?.. Хоть и сильно он разочаровался, но не остыло совсем его человеческое сердце и чего-то ещё хотело, на что-то надеялось…
Огляделся тогда он и увидел, что превыше всего все, к кому бы он не обращался, ценят свой покой и своё счастье. И что только они дают им силы и веру. Всякого же, кто посягает на эти их святыни, ненавидят они самой лютой ненавистью, а кто не имеет их – презирают. А не было у Сатаны человеческого покоя и счастья, которые бы увеличивали его цену для оценивающих его, и не стоил он потому в глазах собеседников своих ни гроша.
И понял Сатана, где он ошибся и как продешевил, и решил попытать удачи на третьем и последнем пути. Последнем, потому что начал он уставать от своей игры, не давшей ему пока ещё ничего, кроме огорчений.
- Эй вы! – обратился тогда Сатана к выстроившимся в ряд кичливым девушкам в белых платьях и самодовольным юношам в строгих костюмах – другие юноши и девушки ему были просто не интересны. – Вот я! Где среди вас тот, кто может подарить мне покой и счастье? За его любовь готов я отдать ему свою веру и своего бога!
- Но только пусть он знает, - продолжал Сатана, - чьим соперником он станет! Я сам буду у него соперником и имя моё – Сатана! И не прощу я своему сопернику ни его слабости, ибо я – силён, ни его посредственности, ибо я – гений, ни его затерянного в толпе места, ибо я – первый, ни его холодного сердца, ибо люблю я себя превыше всего!
И если кто знает, что такое сила, ум, первенство и любовь, значит тот человек – мой избранник! И подарю я ему тогда свою тетрадь, чтобы возвысить его над всеми ещё больше и посадить рядом с собой, пока игра не станет жизнью и не придёт настоящий хозяин. Только этот человек, если только я не помешаю ему, сможет призвать его, если сумеет удержать в своих руках мою тетрадь! Потому что только человек может призвать в свой мир хозяина его, Сатана же призывает – Сатану.
Но если не удержит, то пусть пеняет только на себя. Ибо Сатана не тот, на кого можно положиться оступившемуся человеку.

И забурлили, закричали между собой кичливые девушки и самодовольные юноши. Стали выяснять, кто из них сильнее, умнее и первее из всех. И что такое любовь стали гадать девушки и юноши, чтобы не ошибиться, предлагая её Сатане, и кто имеет её в себе больше.
Потому что с силой, умом и первенством они разобрались очень легко. С детства они воспитывались на Сатанинских силе, уме и первенстве и не было в них никаких тайн для людей. А вот любовь…
И вот здесь появились у них разногласия.
- Я знаю, что такое любовь! – кричал один. – Любовь – это секс! Любовь – это бесконечное физическое наслаждение! И находится она ниже пояса. И я в ней самый лучший!..
- Собака ты, - отвечал ему другой, - по весне в стае! Любовь – это самопожертвование и вечное служение идеалу! Без всякого секса! И я здесь первый!..
- Нет, любовь – это гармония! – перебивал их третий. – Это равность везде и во всём!
- Ну-ну… - возражал четвёртый. – Нашёл себе равного в Сатане! Любовь – это ненависть! Чем хуже ты делаешь своему партнёру, тем больше он тебя любит или наоборот. Опробовано временем и практикой! И я первый здесь по умению в себя влюбить кого угодно или любить безнадёжно, навсегда и во что бы то ни стало!
И тут поднялся такой шум и гам, что ничего не стало слышно. Каждый из орущих утверждал свою версию и тянул в свою сторону, и появилось среди них столько первых и лучших, что и не счесть. Только любви у них как не было, так и не стало, и о Сатане как-то все сразу забыли за собственными спорами…
Постоял Сатана, поглядел на весь этот сыр-бор и увидел, что поставил он людям совершенно невыполнимое условие, потому что каждый из тех, к кому он обращался, любил в любви только себя. А значит нечего Сатане больше было ждать от людей. Ведь лучше его самого в такой любви Сатану никто сильнее и преданней любить не сможет. И зачем тогда люди?..

Повернулся Сатана тихонечко и пошёл прочь. Никто не заметил его ухода. Только раз он остановился в своём пути назад, чтобы выкинуть в урну свою потрёпанную тетрадь и поглядеть, как вспыхнула она там синим огнём и сгорела без остатка. Даже пепла после себя не оставила.
После этого протянул Сатана руку со светящимся браслетом и дал его с себя снять.
- Была у меня мечта, - сказал он, - и не стало у меня мечты. Один я знаю её цену никто не уцелеет из будущей битвы. Слишком крив путь, выбранный человеком к богу и, увы, ступить на него далеко не значит дойти… Но раз он не хочет менять свои карты, значит быть его правилам до конца.

- И нет для меня правды в людях. – пожаловался Сатана. – Другой у них хозяин и иного бога ждут они от него. И потому не нужна здесь моя мечтательная человеческая душа, ведь давно уже всё решено и поделено! Те, кому не дано, тому просто не нужны никакие дороги. И нет у меня выбора, потому что выбора нет вообще. Ни у кого!
И стало его человеческой душе легче от этих слов, хоть она и очень-очень устала жить чужой для себя реальностью, мечтая о несбыточном… И искривились губы и капризно заплакала она, обидевшись на игрушки, не захотевшие с ней играть. И тут же, прямо в тот же миг, откликнулись кто-то на её вопль, легонько дунули ей в лицо и она сразу заснула…

И осталось людям только нечто, привязанное бантиком к Сатанинскому плечу. Без человека. И спать оно пока не собиралось совсем!
«Эта моя половина, - знал Сатана, - непременно сможет то, что не смог человек! Как самая слабая в жизни, спящая мёртвым сном, пробуждаясь, она, наконец, становится тем, что есть без прикрас – самой могущественной, самой сильной, самой великой богиней из всех человеческих богов! Выше её только полная пустота! И в её час уже не посмеет никто встать на её пути!»

В конце концов, должна же у Сатаны, как у бога, оставаться хоть какая-нибудь вера, которую он смог бы впихнуть всем и просто потому, что так ему захотелось… И все поверят в него! Ну просто не смогут не поверить!
Бог – есть бог! В какую бы одежду он не был одет…
.

глава 5.

Тихо вечер опустился,
месяц задремал.
Наш малыш шалить и бегать,
наконец, устал.

Даже разложить игрушки
уже нету сил,
на подушку сонный-сонный
щёчку положил.

Чтобы снились только сказки,
с папою вдвоём,
мы тебе, наш зайчик ясный,
песенку споём.

Как таинственно и тихо,
когда дети спят,
оживают их игрушки
сразу все подряд.

Началось! Вот, как украдкой,
сделав полный круг,
деревянные лошадки
проскакали вдруг.

И скатился с полки на пол
непоседа-мяч,
и трубит в рожок бумажный
кукольный трубач.

- Просыпайтесь! Не спешите!
Отодвиньте стул!
И не бойтесь, наш хозяин
только что уснул!

Только что закрылись глазки!
А уже встаёт
из коробки на комоде
оловянный взвод.

Марширует, тихо-тихо
отбивает шаг.
И сверкает в лунном свете
оловянный стяг.

Над окном взметнулись тени
и опять в ночи
твой фарфоровый болванчик
посохом стучит.

- Будьте куклы осторожны!
Мало вам забот!
Из шкатулки вылез снова
неуклюжий чёрт!

Грозно он поводит лапой,
без конца бурчит...
Но не может от шкатулки
далеко уйти!

Мишки, мышки и собачки,
толстый бегемот
вокруг чёрта на цепочке
водят хоровод!

Тихо вечер опустился –
надо детям спать!
Куклы все устали тоже
бегать и играть.

Спи же, зайчик ясноглазый,
сказочный герой!
И не бойся, мама с папой,
как всегда, с тобой!
.

глава 6.

Какие странные оранжевые сумерки окрасили каменную долину неоновым светом! Никогда такого не видывал человеческий взгляд: словно умирающее, уже где-то за горизонтом, солнце разлилось по скалам ядовитыми пульсирующими бликами. Даже тени, даже чернота глубоких пещер, в которую никогда не проникали лучи, пропитались этим липким оранжевым цветом и замерцали.
Казалось, жизнь исчезает по каплям. Словно какой-то невиданный великан выпивает её вслед за исчезающим солнцем. Уходили силы, замедлялось дыхание, останавливалось сердце… Холод, невиданный оранжевый холод медленно замораживал всё вокруг.

В волшебном замке, в его первой башне, вдруг заколыхался воздух и само собой зазвенело зеркало.
- Скорей! Скорей! – без слов зашептало оно. – Солнце заходит! Солнце заходит!
И тут же удивительные и непонятные вещи начали происходить вокруг.
Стены комнаты стали прозрачными, как студень, как-то сразу расширились и поглотили в себе все оставшиеся башни. Одна комната в миг превратилась внутри себя в целый замок. Где-то в её углу мелькнула раскрытая дверь.
- Скорее! Скорее! – не унималось зеркало.
И вот оно пропустило через себя первую страшную тень. На мгновение мелькнул костяной оскал и незрячие впалые глазницы, на мгновение глухо стукнули усохшие до жути мёртвые члены, на мгновение заполнил комнату невыносимый запах тлена… И всё пропало. Мелькнула тень – и исчезла за чёрной дверью. Тяжело повернулся за ней старый скрипучий замок.
- Скорее! Скорее!
И в глубине комнаты обозначился новый проём.
- Ш-ш-ш… - зашипело вокруг, словно в башню вползла огромная ядовитая змея. – Ш-ш-ш…
И на зов её шипения, с невнятным бормотанием, вырвался из зеркала целый вихрь.
- Ш-ш-шко-рее… - шипел теперь голос без слов. – Ш-ш-шол-нце ж-жа-ходит…
И вихрь, в котором с трудом, но угадывались где-то по краям торчащие жуткие морды, словно срисованные с самых невообразимых ночных кошмаров, исчез в черноте своего проёма. Бесшумно закрылась эта дверь и бесшумно повернулся в ней ключ. Тишина.
И опять комнату заполнил звон.
- Время! Время! Нельзя не спешить!..

Поверхность зеркала вдруг заклубилась сизым дымом и вместе с его клубами пулей влетел в комнату Макс. Его синий разлетавшийся плащ, как огромные крылья, закрыл на секунду всё пространство.
Макс был в неописуемом восторге от своего безумного полёта, не так-то часто ему доводилось испытать его! Но даже его возбуждение не поколебало его привычную деловитость.
- Скорее! Скорее!
Концы плаща плавно опали на пол и начали таять на нём без остатка. Стоило ткани коснуться паркета, как она исчезала. Макс скинул с глаз и маску и повернулся к зеркалу.
- Солнце заходит!
Тускнеющие оранжевые блики, как умирающие черви, заплясали по стенам, разукрасили своими ядовитыми зигзагами мебель и заставили неслышимый голос зазвенеть ещё тревожнее.
- Время!
И вот девять теней, девять сумрачных фигур, девять прекрасных Максов вырисовались сквозь клубы дыма в зеркале и, шагнув в комнату, растворились в хозяине без следа. И где-то за пределами замка раскрылась и не закрылась таинственная невидимая дверь.

- Время! – наконец, произнёс первое и последнее слово и Макс, нарушив тем окруживший его бессловесный взволнованный звон.
И в тот же миг стекли с него его одежды, словно растаяли. Лицо его изменилось и с него пропала несмываемая печать порока, исчезли высокомерные складки на лбу, кожа стала гладкой, глаза наивными и совершенно сумасшедшими.
Комнату заполнил громкий капризный плач Макса, которого подняли некстати и теперь не дают лечь обратно. Он так устал! Он почему-то так устал! Он ещё смутно помнил, что это было очень здорово когда-то и где-то давно, но сейчас! Бессмысленное прошлое уже не давало ему покоя.
Что ему работа! Что ему время! Что ему спешка! Он уже всё и забыл и хочет только спать, а омерзительно-тёплая кровь ещё течёт по его жилам и противное сердце сотрясает всё тело своим ужасающим мерным стуком.
- Выключите! Выключите его немедленно! – без слов закричал Макс в своём визгливом надрывном плаче. – Иначе я не знаю, что тут сотворю!
Но не успел он испустить даже одного хорошего вопля, как чьи-то руки нежно и умело остановили в нём раздражающее биение и чьи-то губы дыхнули на него ледяным дыханием.
Вот, хорошо! То, что надо! Он именно этого и хотел, хотя не мог понять, что, собственно, ждёт… Макс, наконец, умер! Он, наконец, заснул своим удивительным волшебным сном…
И это было так прекрасно, так удивительно, этот переход от жизни к его сну, так похожему на смерть, настолько потряс его, заполнив светом до краёв, что он замолчал, забыв обо всё на свете.
Только одна маленькая слезинка осталась в уголке его глаза в память о его ушедшем отчаянии. Но и она через секунду была кем-то бережно стёрта.
- Как хорошо! – если бы мог, сказал сейчас Макс.
Макс? Стойте, совсем не Макс… Вообще не Макс! А кто?..
Но все слова вдруг вылетели из его памяти.
И вот уже что-то в нём привычно сладко дрогнуло и ветер без всякого имени невидимым вихрем пронёсся сквозь единственный тусклый узкий проём на волю и в следующий миг заполнил всё собой. И заплясали вокруг искорки света, и воссияло какое-то невиданное солнце, в котором, как в бездонном море, утонул ветер. И тогда в неизъяснимом блаженстве он вдруг остановил в нём свой никогда не останавливаемый полёт.
Один раз можно. Один раз за миллиарды миллиардов лет, после долгой-долгой разлуки можно замереть там на секунду, чтобы в своей неоткрываемой глубине найти и ощутить то, как слившиеся в замысловатом лабиринте сплетения два имени покажут ему своё тайное одно. То, что не знает никто. То, что принадлежит только ему. То, что оживает только, когда останавливается время, только, когда вот так стирается граница между жизнью и смертью и жизнь и смерть исчезают…
- Баю-бай, наше ясное солнышко! – шептало теперь что-то вокруг хозяина, неподвижного в своём волшебном сне. – Спи крепко!
А он уже не мог понять ничего и только одна безмерная любовь продолжала понятно окутывать его со всех сторон… Всё плотнее и плотнее…

В комнате, уже почти совсем тёмной, замерцали очертания большой кровати под балдахином. Она придвинулась прямо к хозяину, встала стоймя и коснулась подушкой его головы. Толстое пуховое одеяло окутало его тело, как живой морозильник. И кровать уже с ним тихо опустилась на пол.
- Баю-бай, самое бесценное, самое главное сокровище в мире! Мы все тебя очень любим! Мы просто не можем без тебя жить!..

И бесшумно закрылись все, кроме одной, каменные ставни, сошлись крепко-накрепко каменные створки ворот. И с последним щелчком замка погасло за горизонтом оранжевое солнце.
Волшебная долина и замок в ней погрузились в свою непроглядную, чёрную тьму с надеждой дождаться рассвета в свой срок. Когда ТОТ, КТО СПИТ проснётся, наконец, сам. Чтобы …

Хозяин, тот, кто никогда не смотрит на часы, как всегда вернулся очень вовремя. Не потеряв ни одной секунды.
Потому что он никогда ничего не теряет и никогда никуда не опаздывает, хоть и приходит с самым последним звонком.
.

*

За неровными дюнами с солнцем забываю гасить свой свет,
И свой взгляд, от песком занесённых, не могу отвести камней…
Как давно застывшее сердце мне своё утвердило «нет»,
Не оставив из всех желаний лишь одно желанье – о ней…

Умирает рассвет устало,
за спиной сжигая мосты,
и разорванным покрывалом
от меня скрывает кресты.

От меня уходит дорога,
чей-то горький шёпот стирая,
и невидимо забываю
у чьего стою я порога.

Что мне годы, и что забвенье…
Лишь бегу, не глядя, назад
за её одно лишь мгновенье
и её мечтательный взгляд.

И как слишком тяжкое бремя
жду среди застывшего дня,
когда сквозь неживое время
она в ночь позовёт меня…
.

.

глава 7.
СКАЗКА О ТОМ, КАК Я ЗАХОТЕЛ СТАТЬ ХОЗЯИНОМ ЛЮДЕЙ

Так говорил Каламба:
«То только знание Свет, что наполняет мой карман деньгами!»
И ещё говорил Каламба:
«Ну что, похрюкали, милые поросятки, играя в большой бизнес?
А теперь вот, становитесь в очередь ко мне, сдавайте денежки!
И радуйтесь, что есть ещё кто-то, кто хочет их у вас забрать.
А я ещё посмотрю, как вы будете сдавать, и подумаю,
приходить ли мне к вам или нет.»
И ещё говорил Каламба:
«Прежде чем глядеть вверх, надо уметь принять себя
без всяких прикрас. И быть свиньёй – это не значит жить
по-свински. А вы – свиньи по сути своей».

И захотелось и Мне, чтобы спросили Меня люди о себе. Чтобы увидели Меня и закрыли свои глаза в тоске и страхе. Чтобы услышали Меня и потеряли слух свой от голоса Моего. Чтобы остановились их сердца от Моей силы.
Потому что захотел Я стать их Хозяином.
И приказал Я тогда Слуге Моему, стоящему прежде Меня перед ними, сказать им и обо Мне слова его. Чтобы знали Меня, как знали его. И чтобы пошла власть Моя и слава Моя перед ними. Как некогда шёл он сам.

И сказал тогда Слуга Мне так:
- Вот было Небытие, как два брата, соединённые друг с другом прочнее Жизни со Смертью, ибо имели две души в одном теле. И один не хотел знать себя, не хотел ничего чувствовать и никуда от себя не шёл. И замыкался он от жизни, ибо считал жизнь – смертью и страшился её.
И был другой брат, который интересовался собой и не боялся восхищения своего. И хотел идти вслед интересу своему, чтобы узнать жизнь, ибо отделял её от смерти. И любовался ею.
И не было у братьев никакого раздора между собой. Ибо сильнее оказывался тот, чьи чувства побеждали в один момент. И слабый всегда уступал.
И был тогда брат в брате, как один. Ибо возникли одновременно. И ни один из них не побеждал, потому что не имела жизнь столь сильных чувств, какие имела смерть, защищавшая самоё себя. И не имела смерть столь сильного желания сохранить себя, какое имела жизнь. И в покое жизнь всегда была сильнее. А смерть всегда побеждала в беспокойстве.
И взял тогда брат, назвавший себя Жизнью, себе в правила всё, что сохраняет в Небытии покой и стал строить мир свой. И показывал он брату своему самые красивые картины из мира своего, чтобы соблазнить его ими и не потерять. Ибо не мог уйти далеко без брата своего. И создал для брата своего и в своём мире – Царство, которому служил весь мир его. Ибо заметил, что не желая думать о себе, падок его брат на чужую красоту. И не желая ничего делать, хотел он иметь больше всех среди живых. И привлекал его в жизни только покой Абсолютной Власти, чтобы быть в ней всем.
И только тогда она не пугала его.
***
***
***
И вмешивался брат Смерть в каждое дело брата Жизни и на каждое его открытие кричал: «И мне! И мне!». И был он здесь всегда вторым, потому что сначала убегал и прятался от всех новых задумок, пока они не получались уже у брата его.
И когда создал брат Жизнь из себя Женщину и Мужчину – тоже захотел и брат Смерть его и в себе. Но, естественно, не из себя и не сам. Он просто позволял имеющимся Мужчине и Женщине войти в себя и в нём уже, с его согласия, создать ему там фантазию о нём самом, быть там опираясь только на правила Смерти. Да и то не к нему, ибо не терпел вообще никаких правил, а к делу рук их – ко всему, что считал врагом своим – к жизни во всех её проявлениях.
Ибо заменили брату Смерть мечты о своей жизни саму жизнь – и было ему вполне достаточно их.
***
***
***
Но когда создал Мужчина себе три лица своих – Сына, в облике ребёнка, Отца, в облике мужчины, и Духа, в облике старика, и сказал, что создаст он себе детей своих по образу своему и подобию своему, не расслышал, по своему обыкновению, брат Смерть слов его. Но увидел, как ребёнок, вырастая, занимает место отца своего и становится самым великим богом Жизни и Смерти в творении своём. И тут же захотел брат Смерть стать таким ребёнком сразу и наяву. Ибо понял слова брата Жизнь именно так: что дети могут быть только такими, как этот ребёнок.
И не думал брат Смерть, что не сможет жить он по законам Жизни, что тяжелы будут для него дни его, и что не таких детей и не такой жизни в смерти он жаждет. Ибо никогда ни о чём не думал, а только пользовался маленькими отражениями мыслей своего брата. Но он закричал только: «Я! Я! Я Хочу Родиться!». И принужден был брат Жизнь дать ему место в своём мире.
И родился среди его детей ребёнок с душой от другого Создателя – сын другого бога – сын чужого отца.
И единственное, на что надеялся Бог – это на то, что, наделив своих детей возможностями выше своих, смогут они проникнуть в само Начало Небытия. И тем дал он шанс сыну своему, с душой чужого бога, поменять свои ориентиры на пути своём. Ибо не отдаёт Смерть ничего своего – и не достигнув Начала её, где её нет, нельзя откупить от неё душу свою.
И должен он жить только по правилам Жизни, преклоняясь перед силой Смерти, но не позволяя ей руководить собой. Ибо не терпит Смерть никакого напряжения и, если при этом не раздражать ей, сама захочет выкинуть из себя утомительный груз.
***
***
***
Но слишком силён оказался неродной сын Бога. Не зная сам печали и горя – не желал он уступать в рае никому. И стать таким, как все, не хотел вовсе, потому что чувствовал в себе отца своего, рождённого иметь всё от начала своего, чужими руками и только по рождению своему стоять выше всех живых. И не имел сын этот ни чувства благодарности, ни сыновьей любви, ни жалости. Ибо таким был и отец его – бросивший его в мир живых и не испытывающий к нему ни малейших родительских чувств. И, как людоед, готовый всегда сожрать его.

И совершил сын этот уготованное ему преступление, которое родилось вместе с ним, но от которого не смогли его уберечь, ибо не имели средств, способных остановить Смерть. Мир живых не мог взять её правила в жизни своей. Но смог неродной отец его, который любил его, как сына своего, уберечь его от рук родного отца его и создал ему мир для жизни его. Чтобы он познал в нём смерть на практике своей, чтобы он узнал горе и боль не по рассказам его, а на себе. Ибо не понимал многое сын этот.
И думал Бог, что тогда, когда смерть пройдёт перед ним наяву, раскрыв себя в полноте своей, когда он узнает через себя всю силу ненависти её к любому, кто претендует на равенство с ней, когда поймёт по своим детям, от души своей – детей родного отца его, насколько он не нужен родителям своим, когда увидит по себе, что чужая боль и чужое горе может быть наслаждением, не вызывая ничего, кроме злобной радости, презрения и желания поскорее затоптать жертву до смерти – тогда, может, образумится его сердце, очистятся его чувства и придут в себя его, отуманенные чужими мечтами, мозги.
Ибо главный враг его жизни – это он сам.
***
***
***
И сказал Мне Слуга – не стало мира в мире Живых. Ибо отказался Дух отвернуться от неродного сына своего. Не смог убить в себе любовь к неродному сыну своему!
И говорил Дух родным своим:
- Вот готов я нести наказание моё, и готов я принять смерть мою, а любовь мою не могу изгнать из сердца моего. Не властен я над любовью своей.
И говорил Дух родным своим:
- Вот вы для меня – всё равно что я сам. И жизнь ваша – это моя жизнь. И не могу я жертвовать жизнью вашей ради прихоти своей. И потому отказываюсь я стоять впереди вас пока не освобожусь сам от моей любви. Ибо дал родиться я сыну своему – и его не уберёг. И будет биться моя любовь к потерянной ветви моей о ваши стены, пока она не уйдёт. И только тогда я закрою дверь в мир живых на его пути.
И как сказал так Дух, возликовала Смерть, и объявила Жизни войну.
***
***
***
И сказал Дух близким своим:
- Ухожу я в мир брошенного сына моего, чтобы было кому откликнуться на вопли его, когда он попросит о том.
Ибо если сильна в нём будет любовь ко мне, я помогу ему в дороге его, а если сильна в нём будет ненависть ко мне – он сам излечит меня.
Отгородите же от меня стенами великими мир ваш, и защитите от меня оградами непроходимыми души ваши, и не слушайте горьких воплей сердца моего! Ибо я несу наказание за преступную любовь мою. И не хочу я горя вашего за свою вину. И держите слабых – ибо они в вашем мире будут самым непрочным звеном.
И не сказал Дух, на кого падал жребий его, чтобы помочь погибающему сыну своему. Потому что встал уже на сторону смерти и отвернулся от всего, что могло бы помешать ему.

Не смог разгадать Бог загадки, которую Дух спрятал от него…

И ещё сказал Мне Слуга Мой:
- Вот дети мои, которые отвернулись от меня от рождения своего. Пусть же знают о себе со слов моих.

И сказал Мне слуга Мой:
- Пусть же не ропщут о себе и не перебирают беды свои. И не оправдывают слабости свои и невезение своё. Ибо как в жизни, так и вне жизни – свой потенциал всегда при них. И как было их «я» жестоко и нерадиво, не имея ничего, так и осталось оно жестоким и нерадивым, когда родилось человеком. И тот, кто имеет мало от смерти, тот и по рождению своему был от неё далёк. И нет равенства среди людей, в какой бы стороне они не прижились.
И не для того им дано было боль и горе, чтобы они всё сваливали ни них и оправдывали им нерадение своё, а для того, чтобы увидели наяву, что сильный может быть несправедлив со своей силой и силе его доступно всё – и неправедное убийство, и вызывающая ложь, и попирание всех человеческих чувств. И ни один слабый не сможет устоять перед такой силой. И что в человеке – то и вне его.
Посмотрите же на себя, дети мои, где ваша совесть? – Её нет и не было никогда. И не говорите, что вам не дано её, ибо жизнь настолько сильна, что побеждает и души ваши, заставляя искать её, а не вашу смерть, на которую настроены вы. И не говорите, что вы – рабы божии, ибо дьявол глядит из душ ваших и никому не даёт отойти от себя. Вы – отражение вашего единокровного отца, которому вы не нужны. Ибо вы для него – как паразиты на коже его, которые постоянно зудят и раздражают внимание его. И он хочет избавиться от вас, ибо в одиночестве своём – он всегда один и никто не смеет нарушать одиночества его.
Но не взывайте к жалости за судьбу свою! – Потому что и вам никто не нужен. Ни такие же, как и вы, люди рядом, ибо вы – хищники-одиночки, ни бог, которого вы жаждете только убить, ведь он не даёт вам занять место отца вашего. Вы не умеете жить даже среди подобных, равных себе. И каждый раз, когда вы перешагиваете через слабого, когда бросаете в канаве умирать брата вашего, когда проходите мимо плачущего ребёнка, говоря себе: «это не моё», когда не видите отражение боли своей в убиваемой вами жертве, когда не желаете ничего знать, завесив глаза себе мечтами о себе, когда вы, безграмотные и невежественные, не способны напрячь мозги свои, чтобы понять элементарное, когда ничего не может разбудить в вас человеческие чувства, кроме боли и горя, но даже такие горькие примеры на собственном опыте вы стараетесь поскорее приспособить к собственной выгоде, чтобы забыть всё человеческое и стать опять спокойным и самодостаточным эгоистом – знайте, что в эти минуты вы – это ваш отец, жаждущий пришлёпнуть вас мухобойкой, как надоевших, жужжащих без конца под его ухом, мух. И ничем вы не сможете остановить его, ибо вы – слабы, а он – силён. И в этом – его величайшая и самая устойчивая Правота. Просто здесь вам не повезло – кишка тонка у вас оказалась, чтобы защищать с ним ваше (его) право на жизнь. На любого драчуна – свой нокаут в смертельном бою с собственным отцом за право – кто кого сожрёт первым.
И ваш мир – тот, который вы создали для себя сами, по своему разумению и по своим правилам, которые через себя вы навязываете жизни в целом, - это ваше отражение самих себя, которое я создаю на вашем пути. В нём обрели реальность все мельчайшие, скрытые наклонности ваших душ, чтобы вы смогли воочию и сполна насладиться ими. Может быть это ожившее зеркало сможет разбудить вас, если вообще вас что-то может разбудить? Оглянитесь же вокруг – всё настроено против вас! И вы сами ненавидите и объявляете войну всему, в том числе и самим себе.
И не помогут вам в вашей борьбе ваши боги, ибо главного вашего бога вы убили, став преступниками, а в жизни – с таким багажом вас в приличное общество никогда не пустят. Там людоедов не ждут. А остальные ваши боги не имеют целого. Так что нет у вас ни одной религии, которая бы могла бы вам дать что-то иное, чем право красиво умереть. И нет уже ни одного бога, который бы откликнулся на ваш живой вопль.
И так как вы уже исчерпали свой лимит на все возможные приходы и обращения к вам богов первыми, то вам остался только один вариант обрести религию, которая может у вас быть ещё: попробуйте её купить.
Ибо у последнего бога на земле осталась собственность, принесшая ему немалый доход: деньги с мёртвых. Все деньги, потраченные на захоронения ваших мертвецов, принадлежат вашему последнему богу – вашему последнему шансу. Потому что его капитал – это земли, которые вы отдаёте своим мертвецам. Это деньги – меченые. И тем хуже, кто их имеет больше. Раз отданные, они не могут уже быть использованы другим человеком. Их нельзя отдавать в рост, их нельзя держать в руках, на них вообще нельзя смотреть, пока они не пройдут через руки своего истинного владельца. Беда для вас будет в том, что вы не сможете узнать, какие купюры у вас отмечены, а какие чисты, но вам не дано от них избавиться вне похоронного обряда. И вы не сможете отдать более денег, чем вы обычно тратите на этот обряд. И, по сути, имеющий деньги будет искать, кто за еду, инструменты и служебные материалы согласиться помочь снять хоть часть ноши с того, кто хуже него. Хотя у вас ещё есть способ умеренной благотворительности кладбищам.
Избавиться же от своих капиталов, если вдруг такая странная мысль появится у кого-либо, можно помогая обездоленным. Но дать больше необходимого им – это значит наградить и их своим грузом, и прибавить себе. Ибо это ваш способ решения своих проблем – свалить всё на другого и тем очиститься. Своё – каждый несёт сам. Ибо только оценив себя верно, можно вычислить правильный путь.
И если вы соберёте все эти деньги – у вас появится шанс, что к вам обратится ещё один бог. Тот, кто объявит эти деньги – своими.

Так сказал Мне слуга Мой.
И сказал он Мне, что слова эти – ключ к приходу Моему.
И Я взял его.
.

глава 8.
* * *

Так говорил Каламба:
«Вы – осторожные, боящиеся упасть, но никогда и не взлетавшие!
Страх делает вас осторожным в спасении.
И исчезнете вы, как исчезает пыль под ветром,
потому что побоитесь терять себя.
И будете вы среди тех, кто исчезает как пыль –
самое большое число».
.

глава 9.
* * *

Прятался я от людей в знойной пустыне, где нет ничего живого, кроме палящего солнца, убивающего своими лучами. И, как границей, очертили гибельные лучи мой оазис. Чтобы никто не смог найти меня, ушёл я за дышащие смертью барханы. И скрыли мои следы зыбучие пески, поглотили их без остатка. И даже тени своей не оставил я людям.
Вот рыщут они по дремучим чащам, выслеживают в оврагах. Трепещут их ноздри, вдыхают пыльный воздух. В ярости брызжут слюной, вонзают ногти в ладони. Но меня нет.
И не найти меня им в моей жаркой пустыне, ибо пески её – друзья мои, и солнце её – близкие мои, и зной её – жена моя. И дети мои – смерть, гуляющая по её холмам.
И не хочу я больше видеть тёмные взгляды людей, и не хочу больше слышать их скользкие слова, и их нестойкие чувства не нужны больше мне.
Не говорите мне о людях, мне, наслаждающемуся тишиной!
Каламба. Последняя Песнь.
.